После этой забавы, имеющей гигиенический привкус, я растягивался на соломенном тюфяке. И чуть ли не каждую ночь, едва засыпал я, как бедный мой брат с загнивающим ртом и вырванными глазами – таким воображал он себя! как бедный мой брат поднимался и тащил меня в зал, горланя о своих сновиденьях, полных идиотской печали.
Я в самом деле со всею искренностью обязался вернуть его к первоначальному его состоянию, когда сыном Солнца он был и мы вместе бродили, подкрепляясь пещерным вином и сухарями дорог, в то время как я торопился найти место и формулу».
Жизнь с Верленом предоставляла Рембо великолепный материал для его поэзии. Для того, кто большую часть своей жизни провел в одиночестве, он явно наслаждается любительским драматизмом человеческих отношений: трюками эмоционального доверия и самообмана, унижений, принимаемых с благодарностью и благочестиво прощенных.
В разделе «Одного лета в аду» под названием «Бред» верленовская «Неразумная дева» повествует о своей жизни в аду с «Инфернальным супругом» – это не документальный фильм из жизни людей, но этому повествованию не хватало бы его жестокой основательности, если бы Рембо никогда не жил с Верленом. Отголоски стихов Верлена, разговоры и события достаточно узнаваемы, чтобы сделать опубликованный текст весьма компрометирующим документом.
«Возле его уснувшего дорогого мне тела сколько бессонных ночей провела я, пытаясь понять, почему он так хочет бежать от реального мира. Я понимала – не испытывая за него страха, – что он может стать опасным для общества. Возможно, он обладает секретом, как изменить жизнь! И сама себе возражала: нет, он только ищет этот секрет. Его милосердие заколдовано, и оно взяло меня в плен. Никакая другая душа не имела бы силы – силы отчаянья! – чтобы выдержать это ради его покровительства, ради его любви. […]
Я была в душе у него, как во дворце, который опустошили, чтобы не видеть столь мало почтенную личность, как ты: вот и все. Увы! Я полностью зависела от него. Но что ему было надо от моего боязливого, тусклого существования? Он не мог меня сделать лучше и нес мне погибель. В грустном раздражении я иногда говорила ему: «Я тебя понимаю». В ответ он только пожимал плечами.
Так, пребывая в постоянно растущей печали и все ниже падая в своих же глазах, как и в глазах всех тех, кто захотел бы на меня взглянуть, если бы я не была осуждена на забвение всех, – я все больше и больше жаждала его доброты. Его поцелуи и дружеские объятия были истинным небом, моим мрачным небом, на которое я возносилась и где хотела б остаться, – нищей, глухой, немой и слепой. Это уже начинало входить в привычку. Мне казалось, что мы с ним – двое детей, и никто не мешает гулять нам по этому Раю печали».
В отличие от мягкотелой, мазохистской «девы» «Одного лета в аду». «Инфернальный супруг» – это непостоянный филантроп, чьим единственным якорем в реальном мире является сомнительная деятельность, которую он называет «долгом»:
«В трущобах, где мы предавались пьянству, он плакал, глядя на тех, кто нас окружал: скот нищеты. На улицах он поднимал свалившихся на мостовую пьяниц. Жалость злой матери испытывал к маленьким детям. Как девочка перед причастьем, говорил мне ласковые слова, уходя из дома.
– Он делал вид, что сведущ во всем: в коммерции, в медицине, в искусстве.
– Я шла за ним, так было надо!»
«Одно лето в аду» не следует понимать как простую автобиографию; но оно, как и любое точное литературное произведение, – это упражнение в самоанализе. Рембо сумел посмотреть на себя глазами Верлена: шарлатан-Мессия, который будет играть по правилам столь долго, сколь его ученик доверчиво позволит.
«Мы приходили к согласию. Растроганные, работали вместе. Но, нежно меня приласкав, он вдруг говорил: «Все то, что ты испытала, каким нелепым тебе будет это казаться, когда меня здесь больше не будет. Когда не будет руки, обнимавшей тебя, ни сердца, на котором покоилась твоя голова, ни этих губ, целовавших твои глаза. Потому что однажды я уеду далеко-далеко; так надо. И надо, чтобы я оказывал помощь другим; это мой долг. Хотя ничего привлекательного в этом и нет, моя дорогая».
Для Рембо, как и для его матери, «любовь» была неотделима от идеи добра. Каждая ласка и каждый удар ножа были нравственным уроком. В отличие от своей матери у него не было жесткой системы убеждений, чтобы истолковывать собственное поведение.
К концу июня слабый ученик сгибался под напряжением. Последняя капля была столь же тривиальна, какими обычно бывают последние соломинки. В четверг 3 июля была очередь Верлена делать покупки. Он вышел и вернулся с рыбиной и бутылкой масла.
«Я приближался к дому, когда увидел, что Рембо наблюдает за мной в открытое окно. Неизвестно почему, он начал давиться от смеха. Я кое-как поднялся по лестнице и вошел. «Ты хоть представляешь себе, как смешно ты выглядишь со своей бутылкой масла в одной руке и рыбиной в другой?» – спросил Рембо. Я нанес ответный удар, потому что, уверяю вас, я совершенно не выглядел смешным»[458].
Рыба полетела Рембо в лицо, и Верлен направился к лестнице.
