Господа Беллы просили меня поблагодарить Вас за предложение, касающееся рекламы. Они согласны с Вами в том, что, поскольку время для продаж выдалось неудачное, лучше отложить рекламирование книги. Они благодарят Вас за сведения о количестве проданных экземпляров.
23 июля она пишет мистеру Эйлотту:
Господа Беллы будут Вам благодарны, если Вы отправите приложенное письмо из Лондона. Это ответ на то послание, которое Вы переправили сюда, – содержавшее просьбу прислать автографы от человека, прочитавшего стихотворения и выразившего восхищение ими. Как я говорила раньше, господа Беллы хотели бы покамест сохранить инкогнито и потому предпочитают не отправлять прямо свое письмо, а переслать его через Лондон, с тем чтобы никто не мог узнать о месте их проживания по почтовому штемпелю и т. д.
Еще одно письмо отправлено в сентябре:
Поскольку ни в каких журналах и газетах больше не вышло рецензий на книгу, то и спрос на нее, надо полагать, не слишком вырос.
В биографической заметке о своих сестрах Шарлотта так рассказывает о крушении их скромных надежд на успех этой публикации:
Книга была напечатана. Ее почти никто не прочел, и единственное, что в ней заслуживает внимания, – это стихи Эллиса Белла. У меня было тогда и остается сейчас убеждение в высоких достоинствах этих стихотворений. Хотя мое мнение осталось не подтвержденным критикой, я тем не менее продолжаю его придерживаться.
Летом 1846 года, когда литературные надежды понемногу увядали, в жизни Шарлотты появилась другая тревога. Зрению отца стала серьезно угрожать прогрессирующая катаракта. Мистер Бронте почти совсем ослеп. Он мог ощупью находить дорогу, мог при ярком освещении распознавать фигуры тех, кого хорошо знал, но остатков зрения не хватало на то, чтобы читать, и его жажда знаний и сведений всякого рода не получала удовлетворения. Однако он продолжал служить. Мне рассказывали, что, когда мистера Бронте подводили к кафедре и он начинал проповедовать, его речи производили неизгладимое впечатление. Седой слепой старик, смотревший прямо перед собой остановившимся взором, произносил слова, сохранившие ту же решительность и мощь, которыми он обладал в годы своего расцвета. Мне передавали также еще одну любопытную подробность, свидетельствующую о его необыкновенно точном ощущении времени. Проповеди мистера Бронте всегда длились ровно полчаса. Он клал на кафедру часы, и, пока зрение служило ему, остановить вовремя поток слов было нетрудно. Однако проповедь длилась точно то же время и когда мистер Бронте ослеп: как только минутная стрелка подбиралась к той отметке, на которой заканчивались полчаса, он завершал речь.
