Передо мной лежит подборка вырезок из газет и журналов, которую прислал мне мистер Бронте. Весьма трогательно листать их и убеждаться, что не было такой заметки, пусть краткой и невнятной, в малоизвестной провинциальной газетке, которую этот несчастный, потерявший своих детей отец не вырезал и не подклеил бы к другим. Он был так горд, когда впервые читал их, и так несчастен теперь. Все эти рецензии полны похвал великому и неизвестному гению, который вдруг появился среди нас. Догадки о том, кто он, распространялись как лесной пожар. Лондонцы, рафинированные, как древние афиняне, и, подобно древним, не знавшие другого времяпрепровождения, кроме как рассказывая или слушая новости, были удивлены теми новыми ощущениями, новыми удовольствиями, открытыми им автором, сумевшим с небывалой силой описать столь волевых, уверенных в себе, энергичных и ярких персонажей, которые вовсе не были исчезающим видом, но прекрасно сохранились на севере страны. Некоторые полагали, что в романе есть доля преувеличения в сочетании с определенной долей схематичности. Те, кто жил ближе к местам действия романа, были уверены, что автор не может быть южанином. Ибо хотя и «темен, холоден и груб север», древняя сила скандинавских народов все еще обитает там и проявления ее видны в каждом характере, описанном в «Джейн Эйр». А кроме того, людям свойственны и благородная любознательность, и праздное любопытство.
Когда в январе следующего года вышло второе издание с посвящением мистеру Теккерею, читатели снова переглянулись с удивлением. Однако Каррер Белл знал об Уильяме Мейкписе Теккерее – о его возрасте, состоянии, жизненных обстоятельствах – не больше, чем о мистере Микеланджело Титмарше210: один из них поместил свое имя на обложке «Ярмарки тщеславия», другой – нет. Шарлотта была рада возможности выразить свое высочайшее восхищение писателем, которого, по ее словам, считала «общественным восстановителем нашего времени – тем мастером, чьи произведения способны возродить искаженные нравственные основы существования. <…> Его остроумие блестяще, его юмор чрезвычайно привлекателен, но оба они исходят из серьезной природы его гения, как сверкание зарниц вырывается из-за покрова летних облаков, вызванное электрическим зарядом, таящимся в их толще».
Энн Бронте чувствовала себя этим летом хуже, чем обычно, на ее чувствительную натуру сильно влияло то беспокойство, которое ощущалось в доме. Однако теперь, когда «Джейн Эйр» имела несомненный успех, Шарлотта начала строить планы отдыха или, точнее говоря, некоего отдохновения от забот для своей дорогой младшей сестры, «малышки». Энн, хотя и радовалась успехам Шарлотты, оставалась столь слаба, что не могла вести подвижную жизнь и почти все время проводила дома, склоняясь то над книгой, то над шитьем. «Нам с большим трудом, – писала ее сестра, – удается уговорить Энн пойти прогуляться или просто вовлечь ее в разговор. Я надеюсь, что следующим летом смогу вывезти ее хотя бы на короткое время на побережье». В том же письме есть фраза, свидетельствующая о том, насколько родной дом, несмотря на все затруднения, был дорог сестрам, однако эта фраза затеряна среди других, повествующих о домашних делах, и ее не стоит тут приводить.
