«Историей реакции» заканчивается литературная деятельность Штирнера; до какой степени он исчез с литературного горизонта, показывает одна характерная мелочь: энциклопедический словарь Брокгауза, изд. 1854 года, уже не имеет никаких сведений о нем и только, под сомнением, сообщает, что автора книги «Der Einzige und sein Eigenthum» звали «кажется, Макс Шмидт». Очевидно, Макс Штирнер уже умер: в живых остался лишь Каспар Шмидт; дальнейшее судорожное его существование скоро привело его к исходу, который может казаться случайным, но по существу не мог быть иным.
По скудным сведениям, добытым в полицейских архивах, автору биографии удалось до известной степени восстановить эту борьбу за жизнь. Бегство от кредиторов, как видно, наполняло теперь существование Штирнера. Он менял квартиру за квартирой, и в 1853 году дошел до того, что два раза сидел в долговой тюрьме. Он именовал себя учителем гимназии, писателем, доктором философии и даже рантье; но на самом деле он занимался мелким комиссионерством; достаточных средств к существованию оно ему не давало. Быть может, несмотря на эти ужасающие условия, он жил бы еще долго; от природы он был здоров и питал твердую уверенность, что доживет до глубокой старости. Но летом 1856 года его укусила ядовитая муха, и через несколько дней — 25 июня н. ст.— он умер от заражения крови. За гробом его через три дня шли очень немногие из его старых друзей; среди них — Людвиг Буль и Бруно Бауэр. Первому достались его бумаги, ныне безвозвратно погибшие. Лишь немногие газеты упомянули о смерти забытого писателя; некрологи состояли из неопределенных указаний на былой успех книги Штирнера или из старых россказней о его женитьбе. Родственники его вымерли.
Тот, кто вкладывает моральный смысл в историю и ищет поучения у законченной жизни человека, найдет его и в биографии Штирнера. Это не трудно: надо только предположить что-нибудь — доводы найдутся. Легче всего, конечно, увидеть в жизни Штирнера отрицательную иллюстрацию к его учению: он создал себе право быть эгоистом, но не сумел воспользоваться этим правом; не знаменательна ли судьба этого покорителя мира, объявившего все своей собственностью — и так далее... Нет нужды указывать на безнадежную беспочвенность таких выводов: надо ведь знать, чего требовал сам Штирнер от жизни, чего он мог ждать от нее. Его биограф не находит его смерть преждевременной. Это ранняя смерть, но мы не найдем в ней ничего потрясающего, если вспомним, что уже сделал Штирнер в прошлом и что ожидало его в будущем. Это будущее теперь наступает. Имя Штирнера воскресло, чтобы не умирать. И, несомненно, венцом его славы будет тот момент, когда творческий синтез примирит основы его учения с той философией общественности, которую он отрицал в своей бессмертной книге.