Лишь тот, кто пытался по немногим литературным данным и скудным воспоминаниям современников воссоздать неуловимый образ и проследить судьбу исторического деятеля, и унывал и доходил до отчаяния в этой трудной работе, может понять чувства, охватившие биографа Штирнера, когда уже по окончании своих многолетних, самоотверженных и сравнительно очень мало успешных поисков он вдруг в начале 1897 года узнал, что Мария Дэнгардт жива и живет в Лондоне. «Так чувствует себя золотоискатель, до сих пор находивший лишь зернышки и вдруг наткнувшийся на богатейшую жилу», — говорит он. Не теряя времени, он бросился в Лондон. Он не обманывал себя: он знал, что наткнется на серьезные трудности;, но, конечно, он не думал, что возвратится из своей поездки почти без всяких результатов. Однако неожиданное случилось: вдова Макса Штирнера хотела одного: забыть о его существовании, — и наотрез отказалась видеть его биографа. Она выразила только удивление, что ее призывают в свидетельницы о жизни человека, которого она никогда не любила и не уважала. Все настояния были тщетны. Тогда Макай еще раз обратился к ней с письмом. Он изложил, как много работал и как мало успел; он уверял, что при всей любви и преклонении пред Штирнером, он совсем не намерен прикрашивать его личность во что бы то ни стало, что главное для него — истина; он указывал, как она много могла бы принести пользы, не вредя решительно никому. Наконец, он просил в крайнем случае дать хоть письменный ответ на ряд вопросов. На это она согласилась и на некоторые вопросы дала краткие ответы, поражающие в общем недоброжелательством к покойному мужу. Ее сообщение заканчивалось следующими словами: «Мария Шмидт торжественно заявляет, что решительно прекращает всякую переписку по этому предмету и поручила возвращать обратно все соответственные письма. Она больна и готовится к смерти». С тех прошло около десяти лет: ее уж, верно, нет в живых. Биограф Штирнера находит, что из новых изданий книги Штирнера должно быть по справедливости навсегда устранено знаменитое посвящение: Meinem Liebchen Marie Dähnhardt. Любила и уважала она Штирнера или нет, одно для Макая во всяком случае несомненно: она его никогда не понимала.
Нет нужды изображать тяжелое настроение Штирнера после отъезда жены; о нем может дать надлежащее представление та тьма неизвестности, которая отныне окутывает его существование; лишь изредка мы узнаем какие-либо мелочи — и в них нет ничего утешительного. Он почти не видится с знакомыми, редко выходит; никто не знает, чем он живет. Мы можем только проследить ряд его квартир, которые он меняет в отдаленных кварталах Берлина. Ему еще нет сорока лет, но жизнь его похожа на агонию.
Бури революции 1848 года застали «вольницу» у Гиппеля в возбуждении, соответствующем этому решающему моменту. Многие вмешались в движение: некоторые были- ранены, другие только что вышли из тюрьмы. Было шумно, но чувствовалось, что время «вольницы» прошло. Наступала новая эпоха, эпоха суровой реакции, низвергнувшая все, к чему стремились эти свободные умы, или, вернее, восстановившая те средневековые темницы духа, которые, казалось, были окончательно разрушены силой их мысли, натиском их критики.
Едва ли надо указывать, что Штирнер не принял никакого участия в мартовских событиях этого бурного года. Он слишком глубоко постиг значение грубой силы, чтобы сомневаться в ее торжестве. Он часто появлялся у Гиппеля, вел себя по прежнему, но отдалялся от людей.
В 1852 году, после долгого промежутка, появился второй и последний большой труд Штирнера: «Geschichte der Reaction». Из обширного плана, задуманного автором, была выполнена лишь часть. Первоначальное заглавие гласило «Reactions-Bibliothek», и весь труд распадался на две части; первая была посвящена «предвестникам реакции», вторая «современной реакции». Но из обеих частей появились только первые половины. Изданное начало первой части обнимает конститюанту и реакцию. Но, вместо того, чтобы здесь перейти к «изображению реакции в законодательном собрании, конвенте и дальнейших народных представительствах, вплоть до наполеоновской реакции», Штирнер неожиданно обращается к реакции в других странах, «следуя — по его выражению — закону единообразия». Таким образом, начало второй части посвящено реакции в Пруссии, вернее, ее первому году: 1848; это — «год хаоса, год реакционного инстинкта», когда «реакция организуется в силу». «Историю реакции» нельзя назвать сочинением Штирнера: это собрание чужих работ, лишь соединенных предисловиями и промежуточными замечаниями автора. В первой части он объединил выдержки из «Размышлений о французской революции» Бэрка и «Курса позитивной философии» Ог. Конта; вторая составлена из реакционных статей послереволюционной немецкой литературы, за которой Штирнер, очевидно, следил очень внимательно.