Отношение Людвига Фейербаха к книге, наносившей ему жесточайшие удары, можно назвать двойственным. Он не хотел признать себя побежденным, но он понял, с какой умственной силой имеет дело. «Это в высшей степени остроумное и гениальное произведение — писал он брату в конце 1844 года: истина эгоизма, — но эксцентрически, односторонне, неправильно формулированная — за него. Его полемика против антропологии — главным образом, против меня — покоится на сплошном непонимании или легкомыслии. Он прав во всем, кроме одного: по существу его возражения меня не касаются. Во всяком случае, это самый гениальный и самый свободный писатель, какого я только знал». Фейербах предполагал даже обратиться к своему противнику с открытым письмом; от черновой этого не напечатанного обращения сохранилось только ядовитое начало, не лишенное своеобразного интереса: «Невыразимо» и «несравненно», любезнейший эгоист! Как все ваше произведение, так в особенности суждения обо мне поистине «невыразимы» и в своем роде «единственны». Правда, при всем своеобразии этих суждений, я давно их предвидел и говорил своим друзьям: будет время — и меня до такой степени не будут понимать, что меня, былого «страстного и фанатического» врага христианства, назовут еще его апологетом. Но то, что это произошло так скоро, — должен сознаться, всетаки изумило меня. Это действительно так же «единственно» и «несравненно», как вы сами. Как ни мало у меня времени и охоты опровергать суждения, имеющие отношение не ко мне, а разве к моей тени, я, однако, сделаю исключение для «Единственного». Однако, кроме мало значительных замечаний в «Объяснениях и добавлениях» к своей «Сущности христианства», Фейербах ничем не ответил Штирнеру. К этим «Объяснениям» и обращался в своей ответной статье Штирнер. Вторая его статья была обращена против «Moderne Sophisten» — статьи в «Leipziger Revue», подписанной Куно-Фишером. Известный ныне гейдельбергский профессор был тогда двадцатилетним студентом и, как подобает литературному дебютанту, был очень задорен в своих полемических приемах. Он называл Штирнера «пиетистом эгоизма», а его учение — «догматическим самодурством». Ответ Штирнера написан также с задором, что вызывает даже подозрение, что ответ этот — он подписан псевдонимом — написан не им.
Годы появления книги были апогеем в жизни Штирнера. Одни удивлялись ему, другие его поносили, но он был на высоте, с которой отныне начинает падать все неудержимее. Десять лет оставшейся ему жизни наполнены горестными испытаниями, ожесточением, оброшенностью и тяжкой нуждой.
Его брак, заключенный без глубокой привязанности, оказался непрочным: по словам жены, это был не столько брак, сколько житье в одном доме. Детей у них не было, — кажется, именно потому, что, в сущности, не было брака. Жена обвиняла Штирнера в этом, и еще более в том, что состояние ее быстро растаяло. Однако Штирнер работал: он оставался еще целый год, до выхода книги, учителем в женской гимназии; он не потерял этого места из-за своей книги, как утверждали некоторые биографы, но отказался сам, быть может, предвидя, что появление его книги поставит его в неудобное положение в мирной женской школе. Жена просила его остаться для заработков, — но он решил искать другой работы. И, едва закончив издание своей книги, он «с поражающим прилежанием», как говорит один из его знакомых, принялся за новый труд: он предложил своему издателю выпустить в свет обширную коллекцию «Die Nationaloekonomen der Franzosen und Englander»: он должен был руководить изданием, переводить, делать примечания. От последнего он вскоре отказался: в конце переведенного им четырехтомного «Руководства к практической политической экономии» Ж.-Б. Сэя он заявил, что примечания, уже готовые, он напечатает после того, как выйдет в свет в его переводе также труд Адама Смита; последний перевод появился также быстро, но примечаний переводчика в нем также нет. Эти переводы считаются до сих пор образцовыми; в коллекции вышла еще «Philosophie de la misère» Прудона, но уже без участия Штирнера.