холодновата. Смешно сказать, но ведь перед тем, как ложиться спать, она всегда раскладывала
пасьянс. Знаешь что это такое?
– Да-да, знаю, – торопливо кивает Роман.
– Так вот раскладывает, значит, и загадывает – будет у нас ней что сегодня или нет? Если
пасьянс не совпадёт, значит, не будет. Но разве человек с чувствами так может?
«Господи, – вспоминает Роман, невольно даже откинувшись назад, – так, наверное, тогда и у
нас с ней всего лишь карты не так легли…»
– Да и с родителями её я тоже как-то не очень, – продолжает Серёга. – Непримиримая
национальная рознь, понимаешь? Так что все мы как-то эволюционно разошлись – поняли, что
никогда до конца друг друга не примем.
«И этот туда же», – думает Роман, вспомнив Ивана Степановича с его национальными
теориями. Но по большому-то счёту, при чём здесь национальность? Почему человек, родившийся
лишь однажды, должен вгонять себя в какие-то рамки, будь то рамки политические, национальные
или какие-то ещё?
Но тут, однако, уже не до дебатов. Хотя момент для покаяния за предательство, для истории
про свой «пасьянс» с Элиной сейчас очень удобный. Но сделать это – значит потерять, ко всему
прочему, и единственного друга. Да и Серёгу лишить хотя бы вот такой хилой опоры. Так что, для
признания в предательстве по-настоящему удобного момента не бывает, пожалуй, вовсе. И тогда
для покаяния Роман выбирает вину поменьше – свой уход из семьи. Ирэн – двоюродная сестра
159
Серёги, а он подло бросил её. Но друг выслушивает эту историю вяло и поверхностно: его
большая пьяная голова уже валится то на одну, то на другую сторону. Оживляется он лишь от
новости о покупке дома. И даже с интересом расспрашивает о том, где этот дом стоит и как
выглядит.
– Слушай, – осеняет вдруг Романа, – а давай вместе туда рванём! Ну их, этих баб!
Потребуются, так мы их и на месте найдём. Найдём, как думаешь?
– Найдём, без проблем, – посидев немного совершенно неподвижно и по-пьяному
сосредоточенно, отвечает Серёга.
– Во! – радостно восклицает Роман. – Это по-нашему, по-боевому!
– Но я не поеду, – заключает Серёга. – Это твой дом. Ты не смог жить с Ирэн в её квартире, и я
такой же, как ты. Нормально я могу жить только в своём доме. Да и потом, это противоестественно,
чтобы два мужика вместе жили.
Роман не находит, что и ответить. Нет, Серёга понял и уловил всё, в том числе и про Голубику.
Отключается он сразу: его речь вдруг плывёт, словно звук на испорченной пластинке, и Роман
видит, что он уже спит сидя, обхватив себя руками и уронив голову на грудь. Роман заваливает его
на диван, где он и сидел, накидывает покрывалом. Надо идти домой, но за друга тревожно. Никуда
не годится заливать свои неудачи вином. Сильнее-то от вина ещё никто не становился. Его
дальнейшие жизненные планы так и остались неясными. Конечно, тут и у самого всё висит на
волоске, а у Серёги, кажется, и висеть нечему. Да ещё эти глупые речи о самоубийстве. Дурак!
Отчего вообще приходят к таким мыслям? Скорее всего, от собственной ограниченности. Просто,
когда поперёк твоей дороги падает толстое бревно, через которое нельзя перелезть, ты не сразу
понимаешь, что его можно обойти, ведь ни одно бревно не бывает бесконечным. «Хотя, – думает
Роман, – в такой же ситуации и я. Для меня это полный тупик, а любой посторонний наблюдатель
подскажет мне сотни советов. Но поставь его на моё место и он тоже схватится за голову. Решение
должно быть подсказано не со стороны, а со стороны собственной души. Вот и надо мне
подождать, пока моя душа отстоится, просветлеет».
Вернувшись домой, Роман рассматривает фотографии Нины – ему хочется понять, теряет он с
ней что-нибудь или нет? Он уже наснимал её всячески: где-то в пакете, опять же замаскированном
под фотобумагу, лежат её фотографии в голом виде. Позировала Смугляна с удовольствием,
обнаруживая при этом уже готовое представление о наиболее красивых и привлекательных позах
и ракурсах. Позирование своему художнику не прошло даром. Теперь Роман рассматривает её
обычные, «приличные» фотографии. Больше всего ему нравятся снимки, где её лицо открыто, на
которых оно «наиболее татарское». Особенно эффектна Нина на фотографии с гладко
прибранными волосами, поверх которых повязан подаренный матерью платок с какими-то
замысловатыми национальными узорами. Роман долго всматривается в её лицо. «Ну вот надо мне
всё это или нет?» – спрашивает он себя сразу обо всём, связанном с ней, и не находит ответа.
Ответ находится в другом. Не лучше ли для быстрого отстаивания души сделать вид, что
никаких проблем не существует? Отвлечься на что-нибудь другое, например, читать побольше … И
два следующих вечера после работы Роман отсиживает в читальном зале, временами засыпая
прямо за столом. Но даже двух этих вечерних отсутствий хватает для того, чтобы Галя и Текуса
Егоровна заговорили с ним, поджав губы. Сочувствуя Смугляне, они, оказывается, следят за его
моральным обликом. Роману это смешно: с его выгорающей душой сейчас уж точно не до
приключений. Хотя, может быть и впрямь обойти стороной это бревно, упавшее поперёк его
