дороги, и идти дальше? Познакомиться с какой-нибудь целомудренной девушкой, у которой нет
таких проблем, как у Нины, и увезти её на Байкал в свой дом? Что, разве таких девушек нет?
Конечно, есть, но сам-то ты кто? Целомудренности захотел… Да для тебя и Смугляна – ангел
божий.
На вторую неделю кастрюлька на плите оказывается пустой и холодной. Роману, конечно,
хочется есть, но вздох облегчения «вкуснее». Только почему её сегодня не было? Не то она
заболела, не то просто устала и поставила на нём крест. . Ну и ладно, ну и хорошо. Всё выходит
так, как он хотел. Не сработали её приёмчики! Теперь, главное, выдержать какое-то время ещё.
Пусть сами события подскажут дальнейшее…
Следующее событие таково, что в субботу, вернувшись с работы, Роман находит на столе
извещение на бандероль. Гуляндам Салиховна снова чем-то радует свою дочь. Сразу после
Нового Года она прислала ей три летних платья в доказательство своей яркой материнской любви.
Тогда после этой посылки они с Ниной ещё полдня спорили о том, чем должна выражаться
родительская или какая-то иная любовь. Роман утверждал, что лишь самим чувством, Смугляна
же считала, что «материальное внимание» выражает чувства куда убедительней и сильнее.
Конечно же, к общему мнению они так тогда и не пришли.
Что ж, извещение не мешало бы доставить по назначению. Вот завтра он его и отнесёт. Роман
откладывает бумажку в сторону, но это отсроченное событие вдруг почему-то начинает напрягать
уже само по себе. А почему, спрашивается, завтра? Что мешает сделать это сегодня? В общем-то,
вроде бы ничего. Напротив, даже хорошо, что сегодня – хотя бы есть чем время занять.
160
Шагая по улице с бумажкой в кармане, Роман не может освободиться от какого-то странного
ощущения предательства перед самим собой, перед собственной решимостью и
принципиальностью. Отчего это чувство? Ведь он идёт не мириться, а делает лишь то, что сделал
бы каждый на его месте – несёт извещение тому человеку, которому оно принадлежит. Он просто
оставит бумажку на вахте, и всё. Хотя лучше, конечно, передать лично. Потеряется, мало ли что…
Что ж, пусть и тут всё подскажут сами события, воля своеобразного жизненного пасьянса. Он
оставит извещение на вахте, но лишь в том случае, если Смугляны не окажется в общежитии. Да,
он даёт ситуации своеобразную фору. И понятно почему. Потому что жизнь устроена, в общем-то,
совершенно паскудно, поскольку человек не приспособлен жить в ней в одиночку. Ему почему-то
требуется жить рядом с кем-то другим, принимать на себя ещё одну боль, ещё одно понимание
мира и тащить, собственно, двойной жизненный груз. Как будто своего мало. А кстати, странно всё
у него выходит: факт близости Нины с мужчиной принимается спокойно, а факт аборта не
проходит. А ведь беременность и аборт – это лишь дело случая, если факт близости уже принят.
Почему же именно аборт так сильно его угнетает? Но с другой стороны, а что, если у неё из-за
этого случая и впрямь не будет детей? Что ж, тогда им остаётся Юрка. Так что сейчас лучше бы им
не ссориться, а поскорее уехать в свой дом и забрать сына. Но почему она перестала приходить?
Вдруг она вообще уехала куда-нибудь? А вдруг у неё уже кто-то есть?
Сам не замечая того, Роман с медленного шага переходит на быстрый. Господи, да что же с ним
происходит? Он ведь просто несёт извещение… Неужели он уже определился? Хотя, конечно, если
рассудить трезво и непредвзято, то лучше бы её сейчас в общежитии не оказалось, как он и
загадал…
Нина в своём коричневом халатике выходит на его вызов тут же. Около вахты в дерматиновых
креслах начинается длительное, нудное, но вроде как новое выяснение отношений. Принять друг
друга без примирительной и какой-то мятой ссоры не выходит. Приходить на квартиру Смугляне
уже не даёт проснувшееся чувство собственного достоинства. Она бывала там до тех пор, пока
чувствовала себя виноватой, пока не обнаружила, что чаша её унижения стала перевешивать чашу
вины.
– Нам обоим нужно поумерить свой гонор, – говорит Роман. – Мы не должны жить по законам
твоих или моих родителей. Мы должны создать свой самостоятельный, третий вариант.
– А почему я должна отказаться от того, как живут мои родители? – угрюмо спрашивает Нина
(любые условия Романа кажутся ей сейчас обидными и унижающими). – Они что, по-твоему,
неправильно живут?
– Правильно, но если и я буду придерживаться лишь того, как живут мои родители, то мы снова
не добьёмся мира.
Домой они возвращаются вместе. Роман несёт чемоданы назад. Идут молча и всё ещё с
обидой. Странно, что обида остаётся и они несут её с собой. И лишь остановившись где-то на
полпути, чтобы передохнуть, чувствуют, что внутренний груз словно отпускает их, отваливается от
души тяжёлым пластом. А полное, правда, поначалу чуть холодноватое единение, они чувствуют
лишь поздно вечером, снова стиснутые своим узким ложем.
– Я боюсь тебя потерять, – задумчиво произносит Смугляна, улучив минуту за утренним чаем,
когда все обитатели дома солидарно знаками приветствуют её из-за спины Романа. – Теперь,
после всего пережитого, потерять тебя просто недопустимо. Мне трудно признаться, но ты прав:
