мне надо поубавить свой гонор. Мне надо взглянуть на себя объективней…
– Что ж, если так, то тогда больше не надо слов, – ликуя в душе, останавливает её Роман. – Не
выговаривайся, не освобождайся от этих мыслей, оставь их в себе. А я хочу добавить ещё вот что.
Не давай никакого снисхождения себе. Ведь женщине всегда легче оправдаться. Если мужчина
идёт провожать чужую женщину, то он понимает, что это уже предательство. А женщина, которую
провожает чужой мужчина, легко оправдывается тем, что это, мол, не по её воле. Так вот знай, что
предательство и это. Я буду требовать, чтобы ты отсекала всё разом. За твоё чувство, так же, как и
за моё, мы отвечаем оба. И ещё – пусть это станет железным правилом – в моё отсутствие ни один
мужчина, будь он твой друг, знакомый или кто-то ещё, не имеет права переступать порога нашего
дома.
Пока, пожалуй, хватит и этих правил. Её настоящие чувства начнутся на Байкале, где,
оказавшись в непривычной обстановке, она будет вынуждена заново приживаться к нему. Вот
тогда-то он и поправит чуть-чуть её характер. На Байкале вообще изменится всё. Там будет свежий
воздух, деревенские продукты, новые отношения, новая жизнь. Эх, скорей бы уж…
Нина кажется ему сегодня невероятно красивой. А ведь она пережила за это время так много
мучительного. Больно даже представить, как сидела она в своём общежитии, ожидая его решения.
Он считал её какой-то чудовищной грешницей – а что тут особенного? Ну оступилась, ну
обманули… Да не грешница она, а святая. На себя посмотри… Она, потому и видится сегодня
чистой и красивой, что просто свяота…
161
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Первый день новой жизни
На тоненьком покрывале, под которым рёбрами слышно каждую половицу, долго не заспишься.
Первым, ещё очень рано, пошевеливается Роман, подгребая под мышку свою продрогшую теперь
уже законную, «прирегистрированную» жену и взглядом из сна окидывая пустоту собственного
дома, прошитую тонким лучиком света. Лучик стальным штрихом освещает раскрытые,
разворошенные чемоданы. Ночью, в темноте укладываясь спать, они на ощупь повытаскивали из
них всё теплое и теперь лежат среди тряпья, как цыгане на вокзале. По полу тянет острой сырой
прохладой: в доме помимо вывернутых лампочек выбиты все стекла, вплоть до нижних маленьких.
И если бы не плотные ставни, то, наверное, от холода они бы даже не заснули. Видимо, уже
весной их дом служил кому-то распивочной, свидетельством чему пустые бутылки вечного
«Агдама» и красные брызги на стенах от азартно влепленных маринованных помидоров. Но всё
это мелочи. Что стоило, например, тем весёлым гостям просто не потушить окурок? Однако ж,
слава Богу, потушили, и дом, слегка оскорблённый и обиженный, всё-таки дождался хозяев.
С отъездом долго не выходило, потому что Смугляне требовалось окончить курс в институте и
курс лечения в поликлинике (вряд ли можно было надеяться на хорошего врача-гинеколога где-то в
посёлке). Нина была слабой, нуждалась во всякой помощи и не отпускала Романа одного.
Единственно, что он делал в это время для ускорения отъезда – это упаковывал и переупаковывал
вещи, которые можно было пересчитать по пальцам. У Текусы Егоровны они купили три стула. Два
из них последний месяц простояли связанными друг с другом сиденьями, так что этот месяц они
сидели только на одном – третьем. Роману всё время казалось, что вся их жизнь, ставшая в
последнее время ещё более неуютной, хрупка и ненадёжна. Демидовне, бывшей хозяйке дома,
Роман обещал вернуться уже после месяца отработки на заводе, но закончился один такой срок,
потом второй и третий. В пёструю ленту снов Романа в это время постоянно вклинивался один
неподвижный кадр: дом, придавленный снежной шапкой. Сам этот кадр неподвижен, но внутри его
происходит действие: постепенно оседает снег на крыше, свисают длинные сосульки, потом
сосульки истаивают, снег исчезает, местами просто соскользнув по волнистому шиферу большими
водянистыми кусками. Роману казалось, что он и впрямь чувствует свой дом на расстоянии,
надеясь, что, может быть, хотя бы эта духовная связь, за неимением другого способа, как-то
оберегает его. Однако чувствовал он и другое: чем больше оттягивался срок отъезда, тем сильнее
утончалась ниточка, на которой висела их разбалансированная жизнь. Но и это ещё не всё, потому
что вся эта хрупкая конструкция будущего, скреплённая ниточкой, висела уж просто на паутинке, на
том, что Голубика почему-то так и не ехала в Пылёвку. А ведь бесконечно эта ситуация
продолжаться не могла.
С поезда они пришли ночью. Ночь была тёмной хоть глаз выколи. Хорошо ещё, что по
соседству – промтоварный магазин (избушка с голой лампочкой над крыльцом), и свой дом они
всё-таки отыскали. Измотанные почти слепыми поисками с тяжёлыми чемоданами в руках, они
заснули мгновенно, уже не способные на какие-либо впечатления.
Всё, что находится за плотными ставнями дома, Нина знает лишь по рассказам и схемам
Романа, Роман же помнит таким, каким видел зимой. И вот теперь им предстоит подняться, выйти
