– Видишь, что вытворяют, – говорит он, – а у тебя Настя дома одна…
– Ну и что? – спокойно отвечает Митя, – Я что же, обломбирую её?
Коржов только коротко гыкает, сбитый его невозмутимостью. Ревнивый Митя обычно реагирует
на такие подколки куда болезненней.
Наконец, пора и спать. Романа оставляют дежурить у телефона. Полтретьего он должен
разбудить Каргинского. Все уходят в комнату отдыха, Каргинский ложится тут же на лавке:
новенького надо проконтролировать. Однако начальник караула как ложится, так и застывает: не
то заснул, не то умер, не то притворился. Но, судя по тому, что несколько раз он бормочет:
«Капусты ему, капусты…», можно догадаться, что всё-таки спит. Он лежит в сапогах на жёсткой
деревянной скамье, под его головой подшивки журналов «Советский воин» и «Пожарное дело»,
перед глазами сияет лампочка в двести ватт, по бледному лбу медленно ползает муха, но
Каргинский спит. Кажется, его наставления продолжаются. «Вот так должен спать образцовый
пожарный», – учит он всем своим видом.
В комнате отдыха тоже что-то бормочут. Может быть, во сне пожарным представляется, что они
дома спят рядом с жёнами, выдавая своим бормотанием, что уже пожившим на белом свете
мужикам – крикливым, дерзким и немного злым днём – на самом-то деле нравится ласково
поворчать, пожаловаться или просто прильнуть к тёплому, женскому.
Для чтения Роману достаётся лишь подшивка «Советских профсоюзов», но читать там нечего. В
другой раз надо будет книжку прихватить. Остаётся просто сидеть за столом, сонно размышляя о
своей жизни, о её неожиданных перипетиях. Все мысли в основном о деньгах. Конечно, ягодой
много не заработаешь – нужно ремесло, которое высоко ценится здесь. И, вероятно, он будет
печником. Хотя, если посмотреть на то, как живёт печник, то завидного в его жизни немного.
Особенно, если представить себя таким же маленьким, таким же хромым, как Илья Никандрович…
Однако новая идея, новое направление мыслей втягивают поневоле. Роману уже и в самом деле,
интересно как устроена эта печка, как располагаются в ней кирпичи. Отыскав какую-то старую
газету, он рисует на её полях различные печки. Потом выкладывает печку из домино. Жаль только,
187
что костяшек для полной кладки не хватает. Но чем больше переставляет он эти игрушечные
«кирпичи», тем больше чувствует зуд к настоящим.
Уже в конце его дежурства в комнате отдыха кто-то сильно и придавленно вскрикивает.
Задремавший было, Роман вскидывается, холодея. Вскрик такой чужой и жуткий, что по голосу
нельзя узнать, кто это. Страшен же тот кошмар, что приснился кому-то из сильных здоровых
мужиков. Тут же в комнате скрипит кровать, держась за косяк и покачиваясь со сна, выходит
Арсеньевич.
– Воды надо попить, – говорит он, словно оправдываясь.
– Приснилось что-то?
– Танк.
– Какой танк? – спрашивает Роман, удивляясь, что и здесь он продолжает шутить, как с Митей.
– Немецкий танк. «Тигр» называется… Я луплю в него, а он прёт и прёт. Я, наверное, снарядов
десять в него всадил. А он так через меня и проехал… Сволочь!
Роман вспоминает: на втором этаже на доске почёта висят три портрета ветеранов войны:
Прокопия Андреевича, Арсеньевича и кого-то ещё незнакомого из другого караула.
Утром Каргинский вдруг орёт каким-то дурным, дребезжащим голосом:
– Подъём!!!
Роману, досыпающему ночь в спальном помещении, вдруг вспоминается армия, и он вскакивает
впрямок, сам не понимая, как это с ним происходит. Остальные же в ответ на страшный рык
начальника лишь растревоженно шевелятся и ворчат. Роману ещё предстоит узнать, что здесь у
всех своя манера поднимать. Каждый пытается придумать что-нибудь поизощренней. Особенно
любимые команды – «Подъем, дармоеды!» и «Подъем, трутни!», но Каргинский кричит строго по
уставу: «Подъём!»
– Поднимайтесь, поднимайтесь, – покрикивает он сегодня, – надо машины протирать.
– А чего их протирать, – скрипит Сергей, поднимая от подушки блестящую лысую голову, – они
же чистые, мы никуда не выезжали.
– Ты, Сергей, прекрати, прекрати дисциплину разлагать, – спокойно и поучительно
выговаривает Каргинский. – Положено каждое утро протирать, и будьте добры, протирайте. Скоро
уже смена придёт.
– Ох, Карга ты Карга, – поднимаясь, огорчённо стонет Сергей, – до смены ещё целый час. Как
же ты мне надоел… Я, вроде бы, и во сне-то тебя же, дурака, видел. Уж как я только ни старался
посильнее глаза защурить, ничего тебя не берёт – всё равно лезешь…
До прихода смены и в самом деле ещё час, а с протиркой чистых машин управляются за
считанные минуты. Тогда снова начинается домино, которое потом эстафетно переходит свежему
караулу. Сначала начальник сменяющего караула Федор Болтов, крупный мужик с круглым крутым
животом и гордо открытой волосатой грудью, меняет за столом Арсеньевича, потом подходит
начальник части Прокопий Андреевич и садится вместо Андрея Коржова. Потом вылетает и лысый
Сергей. Последним за домино остаётся Каргинский. И за него даже командно болеют.
– Ну что, вы меняете нас или нет? – с прищуром прицеливаясь в свои костяшки, спрашивает он,
когда настенные часы показывают ровно восемь.
