Роману невольно вспоминается, что его мама тоже не равнодушна к таким игрушкам. Кстати,
выпросить бы у неё при случае фарфоровую статуэтку девочки с синими глазами. Слишком уж
много она для него значит. Илья Никандрович боязливо выглядывает в окно тепляка и с грохотом
сметает в ведро добро своей жены. Суетливо и ищуще смотрит по комнате, находит кусок
мешковины и от греха подальше затыкает им ведро.
Хозяйка, Дарья Семеновна, появляется на скрип, с которым мужчины волоком вытаскивают
шкаф. Она пытается помочь, но своими габаритами занимает столько места вокруг шкафа, что
главной тягловой силе уже некуда сунуться. Хозяйка объёмна настолько, что её руки почти
фиксированно установлены нарастопырку. Такими руками удобно выносить что-нибудь
189
разрозненное, а не цельное и крупное. Оставив шкаф мужчинам, она помогает по мелочам,
тараторя как-то обо всём сразу. Однако язык, работающий независимо, её рукам не помеха. Она
что-то подаёт, выносит банки, кастрюли и всё прочее. Подхватыает и ведро с мешковиной, к
счастью, не заглянув в него. Выдержав лишь пять минут её, видимо, особо активной сегодня
говорливости, старик начинает урчать вроде закипающего чайника с уже побелевшей водой (но
пока без пузырьков). Тут не хочешь, да удивишься их странному союзу. Как это Дарья Семеновна с
её пёстрой, просто пулемётной речью, заряженной всякой всячиной, с её безделушками в шкафу и
строгий Илья Никандрович, словно выструганный из корневища какого-то крепкого дерева,
прожили под одной крышей такую долгую жизнь?
Наконец в тепляке с голубоватыми следами на белёных стенах от шкафа и комода остаётся
лишь сам обречённый очаг да разный мусор на полу. Этот очаг выдюжит, пожалуй, ещё целый век,
но хозяину он чем-то не по нутру. Включившись в работу, печник переходит на какой-то странный
язык редких междометий, бурчания, вздохов и взглядов. Он полупоказывает-полуобъясняет, как
разбирается печь: хорошие, но с пригоревшей глиной кирпичи укладываются в эту сторону,
половинки – в другую, сгоревшие отбракованные – ближе к порогу. Сняв с очага чугунную плиту, а
сначала отдельно её кольца, он разбирает первый ряд кирпичей, кашляет от пыли, уходит из
тепляка, оставляя работу помощнику. Однако минут через пять возвращается с ведром воды и
веником разбрызгивает воду по тепляку. Влага будит запахи глины, сажи, и печник словно
расправляется: его кривые плечи выравниваются, на морщинистом лице с далеко ушедшими
глазами тлеет улыбка.
Илья Никандрович распоряжается, чтобы Роман лез на крышу и разбирал трубу, а сам уходит в
дом. Ученик, озабоченный ответственным делом, взбирается наверх по деревянной
рассохнувшейся лестнице и, уже взявшись за работу, пытается вспомнить и никак не вспомнит
того, как было отдано это распоряжение печником: взглядом, жестом или как-то ещё? Или, может
быть, это он сам каким-то образом догадался, что ему нужно лезть на крышу?
Разобрав трубу до шифера и ровно сложив кирпичи на специально прибитую там поперечную
рейку, Роман осматривается по сторонам. Крыши посёлка видятся отсюда плотами, косо
плавающими в зелёной пене палисадников и огородов. А дальше эта зелень с утонувшим в ней
посёлком естественно переходит в сплошную зелень тайги. Постепенно голубея, она где круто, где
полого вздымается на склоны молодой, дерзко очерченной гребёнки хребтов с трёхзубчатой
короной ослепительных снежных вершин. Взор ограничивают лишь горы да чистая синь неба. И
весь этот мир насыщен свежестью Байкала, пронизан его влажным дыханием – приятным при
работе, но заставляющим поёживаться, если чуть засидишься. Не является ли величие этого мира
залогом того, что и в твоей жизни на самом-то деле всё так же прекрасно, только ты этого не
осознаёшь? Или, на крайний случай, обещанием того, что жизнь будет прекрасной через какое-то
совсем не большое время?
Разобрав потом ещё часть трубы на вышке, где висят такие же пыльные забытые берёзовые
веники, как и в своём доме, Роман спускается в тепляк и принимается за саму печку, время от
времени прибивая пыль водой. Хозяин всё это время не появляется. Вместо него приходит Дарья
Семёновна. Запах мокрой печной глины и пыли будоражит и её. Хозяйка на мгновенье замирает на
пороге, словно растворяясь в этой волнующей атмосфере – раньше она частенько работала
подручной мужа. И сегодня ей хочется так же, как и прежде, быть причастной к этому делу.
Кажется, лишь для того, чтобы не уходить отсюда, Дарья Семёновна принимается излагать
историю их жизни, тоже взбудораженную в памяти ностальгическими для хозяйки трудовыми
ароматами. Роман, разбирая кирпичи, переходит с места на место, и она, предпочитая говорить
вблизи, чтобы владеть полным вниманием, всюду следует за работником, переваливаясь с ноги на
ногу и не отрываясь ни на шаг. Роман мало следит за её рассказом, стараясь сразу же приучиться
работать легко и правильно. Единственно, что отмечает он для себя из её истории – это то, что
старики тоже не коренные жители Выберино. Они приехали с запада ещё в голодовку. Хотя ведь и
это было уже очень давно.
