– Откуда у вас молоко? – с удивлением спрашивает он. – Вы же не держите корову.
– У соседки покупаем, – поясняет хозяйка, – да ты не стесняйся, нам хватает.
В этот вечер Роман идёт к Смугляне с почти праздничным настроением. Вот уж сегодня он её
угостит.
Как обычно, они встречаются в больничном скверике.
– Молоко? – удивляется Нина. – Откуда?
Роман коротко рассказывает о замечательных людях, у которых он сегодня работал.
– Я не буду его пить, – говорит жена. – Это молоко дали тебе за твою работу.
– Ну так и что? Тебе-то оно полезней.
192
– Выпей его сам, – просит Смугляна, – ведь ты работаешь. Тебе нужны силы. А я лежу тут и
бездельничаю…
– А тебе силы сейчас не нужны? К тому же, знаешь, сколько я его сегодня уже выпил?
– Сколько?
– Да не меньше этого.
– Ну, тогда ладно, – соглашается она.
* * *
В девять часов утра Роман уже у стариков. Сегодня день кладки. Класть начинает сам печник,
забота Романа – раствор, к которому мастер относится чрезвычайно требовательно. Раствор
должен был чистым и строго определённой густоты. Глина для него хранится в сарае, в ящике,
дождевая вода – в бочке на углу тепляка. За песком приходится выходить за ограду, где около
палисадника снят тонкий пласт дёрна, под которым идёт чистейший песок (потом эту яму
предполагается забить мусором и закрыть тем же дёрном). Наблюдать за кладкой Роману просто
некогда. И вообще, учебой тут даже не пахнет. Пока что Роман подсобник, и не более. Все его
ученические амбиции Илье Никандровичу как будто безразличны. Он работает сам по себе.
В этот день кем-то из детей старикам подкинут трёхлетний внук, который плохо выговаривает
слова и всё ещё ходит с соской, чем Илья Никандрович возмущён до крайнего предела. Но если б
только это. В обед, когда, крякнув для важности и авторитета, печник берётся за ложку, внук,
словно специально подгадав момент, входит на веранду, вынимает соску изо рта и, на этот раз
достаточно чётко выговаривая слова, докладывает о тяжести, образовавшейся в его штанах.
– Наклал! – восклицает старик таким упавшим голосом, что от бессилия роняет и руку. – Ох, и
разбаловали его, ох и разбаловали!
Роман, уставившись в стол, едва успевает спрятать невольную улыбку по поводу такого
«баловства».
– А ты чего орешь-то!? – в два раза громче кричит Дарья Семеновна в ответ на редкие, а потому
дорогие слова мужа. – Полюбуйся-ка, – говорит она, необычайно шустро развернувшись к Роману,
– как он, изверг, детей-то не любит. Изверг и есть…
Роман пытался вообразить радость, с которой дед должен был бы встретить подарок в штанах
трехлётнего внука и едва удерживается, чтобы не рассмеяться.
– А на той неделе, – продолжает Дарья Семеновна, – кота расстрелял… Ой, батюшки-и, какой
кот-то пушистый был… А
– За что? – удивляется Роман.
– Да за то, что сам дурак, за то, что ничего живое не любит. Мне так вот даже собаку, и ту жалко.
Я как-то в город к сыну ездила. Спускаюсь по лестнице, а у дверей собака сидит: и вперёд не идёт,
и в сторону не отходит. Я испугалась да пнула её. А потом смотрю: собака-то слепая, потому и
выйти не может. Ой, да за что же я, дура, пнула-то её?! Как я плакала тогда, как просила у неё
прощения. Даже думала, что мне за это обязательно какое-нибудь наказание будет. А
Никого не любит! И ничего не боится.
–Так что с котом-то произошло? – напоминает Роман.
– Да у кота такая привычка была, что как почует мясо, так и начинает как-то по дурному орать.
Ну, а этот изверг начал его специально кормить. Хочу, мол, испытать, сколько в него влезет.
Кормил, кормил, пока моего котика не стошнило.
понятное дело, проблевался и успокоился.
же вот, на столе. Ну тот возьми, да снова по дурному-то и заори. Тогда
дробовиком. Ведь не поленился же, хромой, за две улицы тащиться! Поймал кота на верёвочку,
увёл его за огород и там как предателя какого-то расстрелял…
– А что же вы не заступились?
– Да как же тут заступишься, если он злой и с дробовиком!? Он бы, изверг, и меня пристрели-и-
ил, как какую-нибудь пособницу… Из-за какого-то дурного, прожорливого кота и меня бы, жену
родную, насмерть укокоши-и-ил…
Хозяйка, несмотря на страдальческое и терпеливое переминание внука с ноги на ногу,
собиралась было пустить слезу по убиенному любимцу, и тут-то, пресекая это неприятное дело,
Илья Никандрович мощно, нечленораздельно рявкает и бьёт кулаком по столу. Внук, заорав на всю
ивановскую от этой новой для него внезапности, мягко шмякается на пол прямо в своих
отягощённых штанах. Супруга же, вздрогнув от крика печника и словно что-то стряхнув с себя, тут
же как-то совсем покорно смотрит на мужа, легко выскальзывает из-за стола, как пушинку
подбирает внука с пола, выталкивает его на крыльцо и сама соскользом поддаёт ему там по
макушке. Вернувшись потом минут через десять, Дарья Семёновна почтительно и удовлетворенно
молчит до конца обеда.
Однако, этого ей кажется всё-таки недостаточно. Пообедав и чуть отдохнув, мужчины уходят в
