тепляк. Проходит полчаса молчаливой сосредоточенной работы, когда хозяйка подходит к окну и
193
даже как-то чересчур ласково просит старика вынести с веранды ведро с помоями. Илья
Никандрович настолько меняется в лице, что Роману становится даже жалко его. И тут-то хозяин
повторяет свой убедительный концентрированный рык. Хозяйка слушает его, как музыку. Потом
поворачивается и удаляется с вполне полноценной заработанной обидой, которой ей, кажется,
давно уже не хватало.
– Помои, помои! – несколько раз повторяет и сплёвывает печник, равномерно спуская пары и
медленно возвращаясь к нормальному состоянию, как аквалангист, который постепенно
поднимается на поверхность, опасаясь кессонной болезни.
Понятно, что теперь его печная работа не обыденна. Всякое отвлечение от неё – святотатство.
Минут через тридцать Роман уже полностью забывает об последнем семейном инциденте хозяев,
как старик, уже сложивший целый ряд кирпичей, останавливается и выдаёт длинную, будто из тех
же кирпичей составленную речь:
– Я так думаю, что если начал печку класть, так и клади… Как настроил глаз и руку – так и веди.
А тут то помои, то ещё какая пакость! Тут и разговаривать-то вредно: на каждый ряд свой расчёт. .
Помои! Тьфу ты!
И после этого он немеет полностью. Через полчаса, когда Роман, сделав новый замес раствора,
прибирается около возводимой печки, а Илья Никандрович куда-то выходит, в тепляк по-лисьи,
насколько это возможно при её комплекции, проскальзывает хозяйка.
– Он ведь печником-то считай пятьдесят лет отбухал, – скороговоркой, но со значением
сообщает она. – Сначала и кирпичи сам делал. На берегу их обжигал. Ещё от отца всему научился.
Раньше мы с ним хорошо зарабатывали. Если б не печки, так десятерых-то детей нам бы не
поднять. Теперь-то он уж, конечно, остарел. За печки уж года четыре, как не брался. Его тут
недавно приглашали, так он не пошёл. А они печника не нашли, начали сами класть да такую
телегу залепенили, что смотреть тошно.
Тут Дарья Семёновна, ойкнув, буквально испаряется из тепляка. Старик входит и молча
продолжает работу. Конечно, пятьдесят лет работы с печками – это какая-то фантастика! И, судя
по всему, печник в эти дни просто вспоминает и смакует своё ремесло. Он сейчас настолько в
себе, что об ученике, пожалуй, и не помнит. Так они и продолжают – Роман делает своё нехитрое
дело, печник – своё, ни одним словом не обращаясь к ученику. Если ему не нравится какой-то уже
тщательно уложенный и пристуканный молотком кирпич, то он без сомнения снимает его, заменяя
другим. Или оставляет тот же самый, но только поворачивает другой стороной. Меняя кирпич, он
сбрасывает мастерком старый раствор, который в дело уже не идёт и требует новый. Если
неудавшийся кирпич обнаруживается (осмысливается) не сразу, то, возвращаясь к нему, печник без
всяких сомнений снимает и целый ряд кирпичей. Романа это ковыряние даже выводит из себя,
кажется нелепым. А если бы какой-то незначительный изъян обнаружился в фундаменте? Неужели
пришлось бы переделывать всё?
Видимо, уловив его недовольство, печник после очередной, особенно большой переделки,
выдаёт:
– Это я специально, чтоб ты понял…
Роман, уже привыкший к молчанию, очнувшись, задумывается над тем, что же ему требуется
тут понять? Он даже удивлён: так его обучение, оказывается, идёт?! Конечно, идёт. Только оно без
всякого объяснения, без ожидаемого разжёвывания. Сама работа, сам пример работы печника и
есть обучение. Надо лишь внимательно наблюдать за каждым его движением, запоминать,
повторять. Наука печника в самих руках – её и перенимать следует руками. И о том, почему,
например, Илье Никандровичу не нравится тот или иной кирпич, надо догадаться самому. Да ведь
каждый кирпич для него – это не просто кусок спекшейся глины и песка. Каждый кирпич обладает
индивидуальными характеристиками, и у каждого поэтому лишь одно единственное место в печи.
Наряду со старыми кирпичами мастер использует новые, принесенные из сарая, укладывая их там,
где предполагается наибольшая температура. Эти кирпичи он проверяет особенно внимательно,
некоторые даже пробует на звук. Один из кирпичей, отчего-то перевитый пропеллером, Илья
Никандрович с таким раздражением отшвыривает в угол, что тот откалывает около пола кусок
штукатурки со стены. Роман от этой бурной реакции печника и сам прижимает уши. Конечно же, и
молчание старика непросто. Уж не видит ли он, подобно художнику, будущую печку как некое
единое полотно, не чувствует ли огонь, создавая для него наиболее благоприятные условия?
Возможно, согласно этому виодению и подбирается каждый кирпич. Но какой же урок следует
извлечь из того, что печник, без всякого сомнения, переделал такой большой кусок собственной
тщательной работы? Скорее всего, тут нужно усвоить сам стиль печника, состоящий в том, чтобы
не отступать от задуманного и не оставлять за собой даже мельчайших ошибок. На дело нужно
тратить столько труда, сколько это дело впитает, вберёт. Кого интересует, быстро ты что-то сделал
или нет? Но для всех важно: хорошо или плохо.
Размышляя, Роман, пожалуй, впервые в своей жизни осознаёт, что свои-то дела он
