За обедом определяется, что работа Романа будет стоить двадцать рублей, а уж сроки – дело
его. Про остаток долга за дом оба молчат. Пока что Роман и без того едва-едва сводит концы с
концами. Спасибо Демидовне, что она понимает это.
По сути, весь день Роман только и делает, что ворочает тяжести – и старые, напитавшиеся
влагой, и новые сырые плахи, и длинные бревна – всё неподъёмное. Подогнать неокромлённые
длинные доски с небольшим ровным просветом между ними – тоже непросто: снимаешь один
выступ – находится другой. И так можно тесать бесконечно. Конечно же, работу хочется закончить
поскорее. В одном месте остаётся слишком широкая щель. Роман замечает её, лишь вколотив уже
десятка полтора длинных гвоздей. Огорчённо махнув рукой на этот косяк в своей работе, он
подгоняет и приколачивает ещё две доски, но оставшаяся щель не даёт покоя. И чем дальше, тем
больше набирается раздражения собой. Наконец, не выдержав, Роман отрывает всё прибитое до
злополучного места. Теперь уж Илья Никандрович со своим правилом будто за спиной стоит, не
позволяя халтурить. Да тут ещё и Демидовна с этим своим величанием по отчеству, отчего
выходит, будто и отец тоже откуда-то со стороны поглядывает. А подводить не хочется и его. (Уж не
для того ли принято у нас называть людей полным именем, словно вместе с тобой ещё и отца
окликать?) Переделав, наконец, всё как надо, Роман вдруг разрешает и свой утренний вопрос: да
ему нужно не второй матрас тратиться, а полати перестелить, сколоченные так же халтурно…
Работа уходит в сумерки и в темноту. Роман уже вымотан, мышцы напитаны слабостью и
неохотой. Хозяйка приглашает ужинать. В просторном тепляке на столе, пощёлкивая, стоит
чугунная сковородка с жареной картошкой, исходящей влажным, сытным паром. Бог знает, сколько
дел переворочала сегодня Демидовна. Теперь она устало сидит на табуретке около печи, положив
руки на колени ладонями вверх. Почему она устраивает их именно так? Может быть, раскрытые
ладони быстрее остывают от работы? Удивительно, но на её пухлых ладошках нет и намёка на
мозоли, словно она какая-то белоручка. И тёмного в Демидовне ни крапинки. Она белая,
светящаяся спокойным матовым светом.
Любуясь волчьим аппетитом работника, хозяйка зевает, тут же смутившись от этого.
– Охо-хох, набаинькалась за день-то, – оправдываясь, говорит она. – Поспать утром подольше,
что ли…
Трудно понять, что значит её «подольше», потому что, придя утром к восьми часам, Роман
застаёт Демидовну за окончанием обязательного ежедневного осмотра огорода с выдёргиванием
всех малейших пробившихся травинок. Разбуженная утром звоном умывальника и голосами
лесозаготовителей во дворе, она уже не могла не подняться – стыдно спать, когда другие встают.
Роман и на другой день работает до той поры, пока в темноте уже не попадает по шляпке
гвоздя. Усталость такая, что засыпается находу. Как хочется верить, что такое напряжение лишь на
время. Работать так постоянно невозможно. А как же Демидовна, вкалывающая в подобном ритме
изо дня в день, из года в год? И, главное, для чего? На дальнейшее строительство и поддержание
198
уже воздвигнутого уходит вся её пенсия, а также деньги с продажи картошки и клубники, не считая
черемши, ягод и орехов, которыми она промышляет ещё похлеще мужиков, потому что в отличие
от них не восстанавливается водочкой после каждой вылазки в тайгу. К чему её эта титаническая
работоспособность? Какая радость всю жизнь ходить по замкнутому материальному кругу,
вкладывая деньги в собственную, всё более закрепляемую кабалу? Или, может быть, работать не
покладая рук – это некий народный трудовой инстинкт, когда смысл работы состоит в самой
работе? Наверное, внешне это похоже на унылую обречённость, однако, если задуматься о
счастье, то, ведь эти-то люди единственно и счастливы. Радость для них не только в разовых
результатах труда, но и в самом каждодневном процессе. Именно эти-то творческие жучки и
продвигают жизнь вперёд, потому что постоянно грызут её твёрдую неподатливость.
* * *
Сутки дежурства пожарные коротают бильярдом, домино и телевизором. Но для Романа это
хорошая возможность читать. В очередное дежурство он отпрашивается у Каргинского на
пятнадцать минут в поселковую библиотеку, благо она рядом с частью. За всю свою службу
Каргинский не помнит, чтобы с дежурства отпрашивались в библиотеку. Это до того не нормально,
что, растерявшись, он разрешающе кивает головой и лишь позже спохватывается, что тем самым
позволил нарушить дисциплину. А когда Роман приносит книги и начальник караула, наморщив
лоб, контрольно осматривает обложки с мудрёными названиями вроде «Эсхил», то и вовсе
смотрит на подчинённого с опаской, как на какого-то провокатора. В книгах, которые всё же иногда
читают в пожарке, обычно передавая их друг другу, неизменно присутствует тайга, охотники и
рыбаки. А что может понимать в этом какой-то там Эсхил, чтобы ему была оказана честь
находиться на боевом объекте, которым, по сути, и является пожарное подразделение?
Озадаченно вернув книги, Каргинский садится к столу с телефоном и молча наблюдает за Романом
