– Почему ты постоянно пытаешься переделать меня? – тем не менее спрашивает она. – Зачем
какие-то свои мысли навязываешь мне?
Роман задумывается. Ответ напрашивается не очень приятный для Нины, но, может быть, эту
правду всё-таки сказать?
– Наверное, это от одиночества, – отвечает он через минуту. – Мне ведь хочется, чтобы мои
взгляды на мир разделял кто-нибудь ещё. Вот я и пытаюсь создать для себя человека, с которым
мне не одиноко.
– Так тебе со мной одиноко? – конечно же, обижается она.
– Одиноко, – признаётся Роман. – Конечно, мне было бы легче налаживать эти контакты с тем, с
кем они легко налаживаются. Ведь тот, кому я нужен и кому я интересен, будет сам
прислушиваться ко мне. Но ты, к сожалению, видно, не из них…
– Хорошо, – переборов себя, с напряжением соглашается Смугляна, – я попытаюсь бегать по
утрам.
Но на второй день повторяется то же. На третий день Роман действует кардинальней. Встав с
постели, он без слов идёт на кухню и приносит кружку холодной воды. Три капли, упавшие с её
дна, оказываются куда убедительней всех уговоров. А на четвертый день, уже перед дежурством
Романа, Нина с визгом вскакивает и от вида пустой кружки.
* * *
Вызов на пожар (горит частный дом) поступает в конце дежурства, когда протёртые машины уже
готовы к сдаче. Смена караулов поэтому происходит прямо на пожаре. Однако, сменившись, ещё
приходится заехать в часть, чтобы оставить обмундирование.
Домой Роман приходит лишь к половине одиннадцатого. Плохо, конечно, что припозднился,
ведь сегодня у них с Ниной план – они идут на таёжное озеро-око. Зато погода хоть куда:
солнечная на редкость, небо чистое, что уж и вовсе какое-то исключение.
Дверь дома заперта изнутри. Роман стучит, но Смугляна не слышит. Потоптавшись на крыльце
минут пять и разозлившись, Роман тарабанит кулаком так, что звенит колода. Испуганная жена
открывает ему в наскоро накинутом халатике.
– Ой, как светло уже! – выглянув из двери, удивляется она, словно этого света не видно в окна,
– а сколько времени?
– Много. Конечно, ты сегодня не бегала. Погонялки же не было дома, – говорит Роман, изо всех
217
сил стараясь не раздражаться.
– А я не спала. Просто подрёмывала и вспоминала, как романтично мы с тобой познакомились.
Какой это был прекрасный осенний вечер! Ты был в зелёной куртке и в клетчатой рубашке. А в чём
была я, помнишь?
В чём, в чём? Да он из их знакомства помнит лишь один её коричневый халатик. Только о нём
лучше не вспоминать… Такая вот романтика… Тогда Смугляна показалась ему смазливенькой
фифочкой, с которой можно лишь переспать для пополнения коллекции картой не очень высокого
достоинства. И не более того. До сих пор ничего, кроме стыда перед ней и перед Голубикой, это
воспоминание не вызывает. Вот с какого фундамента началась эта его новая семья…
семья.
В доме разбросано всё, что только может быть разбросанным. Один из чемоданов оставлен
раскрытым, всё в нём комом. Некоторые вещи валяются на полу. Видимо, вечером Нина
производила какую-то ревизию своим вещам.
– А озеро? – напоминает Роман. – Может быть, перекусим да пойдём?
– Ой, – растерянно говорит она, – так, а я ещё ничего не сварила.
– Ну-ну… А что ты делала вчера?
– Пол подметала.
– Весь день? И что, уже весь пол подмела? А вот помыть, наверное, не успела.
– Ну хорошо, помою, если ты хочешь…
Её растерянность и нелепые ответы раздражает больше всего. Она ведь и в самом деле не
знает, нужно было мыть пол или нет. И вообще, что-то никакой её обещанной самостоятельности в
свободной жизни не прибавляется. Напротив, здесь она может целый день ходить в распахнутом
халате с оторванной пуговицей, а, поднявшись утром, не умываться до самого обеда.
– Так что же ты на пробежку-то не вышла?
– Ну, Ромчик, – захныкав, говорит Смугляна, – надо же иногда отдохнуть…
Роман тяжело выдыхает, подходит к окну, бесцельно смотрит на далёкие, призывно белеющие
вершины. Ох, и погода сегодня – исключительная погодка! И тепло. Такое тепло нужно ловить, оно
здесь кратко и дорого.
– Да от чего же, черт возьми, ты устала?! – кричит он, стукнув кулаком о колоду.
И, не позволяя себе разойтись, выходит во двор. Нет, не нужно разжевывать ей того, что она
понимает сама. Будешь нудить – вызовешь ещё большее сопротивление. Пусть посидит и
подумает. А он пойдёт один. Но зачем? Зачем он хотел побывать сегодня на этом озере? Для того,
чтобы полюбоваться им ещё раз? Конечно! Но не это главное. Он хотел показать его жене, хотел
увидеть её восторг и порадоваться, что дал ей этот восторг. Но Смугляне-то, кажется, ничего не
надо. Её инертность просто убивает!
Крутнувшись по двору, Роман ныряет в сарай, к деревянным фигуркам. Он сидит там и все
доводы, невысказанные Нине, начитывает своим творениям, которые, вероятно, впитывают их, как
губка, потому что раздражение куда-то всё-таки уходит. Под ложечкой уже сосёт от голода, но не
идти же к ней на поклон! Не просить же её что-нибудь приготовить! Да и возвращаться пока ещё
рано – вряд ли она успела обо всём подумать. Не помешает и самому поразмыслить кое о чём. Как
