Шифер от холодной воды дымит бусым паром. Это вроде бы и красиво, только при чём здесь
красота? Роман от такого пустого дела в полной растерянности – дом-то всё так же горит! Будко,
224
подбежав, что-то спрашивает у него, но из-за шума мотора ничего не разобрать. Будко наклоняется
к самому уху.
–Я задаю вопрос: вы четыре очка удержите?!
От этого непонятного вопроса Роман и вовсе перестаёт соображать. Какие ещё очки? Он
держит ствол, а не какие-то очки. Что это вообще такое? Будко повторяет одно и то же несколько
раз, прежде чем доходит, что речь идёт о давлении. Очки – это атмосферы! Ну, в конце концов, не
всем же быть настолько пожарно-грамотными! К тому же, откуда стволовому знать, сколько
атмосфер в струе: манометр-то на машине.
– Я не пойму, куда лить? – кричит Роман. – Надо на вышку лезть, а то вода кончится.
– Ничего, в резервной машине ещё полная цистерна…
– Но смысл-то какой?!
– Направляйте струю в швы между шифером, срывайте его. Дягилев, давай полное давление!
Ровно на одну минуту замысел начальника кажется даже остроумным. Давление плавно
возрастает. Вода лупит из брандспойта, как из пушки – рукав сильно тянет назад. Выпусти его, и он
заскачет, раздавая подзатыльники и уже многочисленным зевакам, сбежавшимся на вой сирены, и
хозяевам, которые на всякий случай, и, видимо, уже небезосновательно выносят вещи из дома, и
пожарным, и красивому начальнику лично. Митя помогает удерживать ствол, однако, как тут ни
измудряйся, а шиферу – хоть бы хны. Вода из цистерны вылетает за какие-то минуты. Будко лихо,
как пожарный барс, впрыгивает в кабину своей машины, подгоняет её задом вместо машины
первого хода, помчавшуюся за водой, и сбивает зеркальный шкаф с хрусталём, только что
аккуратно, как самую большую ценность, вынесенный хозяевами. Хозяева, вызвавшие пожарных
по блату, дико орут, и этот крик имеет для них самое счастливое последствие. Их отчаянные
возгласы, а также почти новогодний звон хрусталя пробуждает сознание истинного пожарного
Каргинского. Медлить, пожалуй, уже и нельзя. На чердаке занимается основательно. С другой
стороны крыши вырываются яркие высверки – огонь может перекинуться вниз на деревянные
стены дома или на другие постройки. Вернувшись в своё теперь ещё более бешеное и более
лихорадочное состояние, Каргинский уже не видит своего хитромудрого начальника. Он
приказывает снова надставить рукав и тянуть его на вышку. Теперь он сам чуть не с разбега
взлетает на крышу веранды, вышибает ногой и без того уже отрытую дверку и ныряет в густой дым.
Почти тут же с крыши слетает лист шифера, поддетый снизу – это отдушина, чтобы дышать. А
дальше – ещё проще. Роман и Митя, забравшиеся следом, скидывают вниз какие-то коптящие
картонные ящики, вонючие ватные матрасы, другую мелкую рухлядь и струёй воды в каких-нибудь
жалких пол-очка (если уж кому-то эти очки интересны) заливают деревянные балки и громоздкий
старый диван, который не сбросишь. Через десять минут команда уже не спеша, расслабленно
свёртывает мокрые рукава, не глядя на босса, грустно сидящего чистыми штанами на затоптанной
подножке машины.
По возвращении в пожарную часть Арсеньевич на той же машине резервного хода отвозит
сосредоточенного задумчивого Будко домой. Машины мыть не хочется. Помыть их можно и утром
до сдачи смены. А пока лучше прикорнуть хотя бы часика на два. Лучше-то лучше, а сами потом
почти до утра сидят, обсуждая этот пустяковый пожар. Начальнику ставится простой диагноз –
полный, окончательный дурак.
– И хозяева такие же дундуки, – добавляет Каргинский. – Ну, и сложили бы этот свой хрусталь
где-нибудь в сторонке. Кто его там возьмёт? Так нет же – снова в шкаф засунули…
На том-то и успокаиваются горячие пожарные сердца.
* * *
В части начинаются реформы. Укрепляя дисциплину, Будко перетрясает все караулы, и Роман
вместе с Андреем Коржовым оказывается в команде Фёдора Болтова.
В этом карауле всё как в другом, сопредельном государстве. Габаритный, объёмный и крепкий
Болтов своим подразделением не управляет, а вроде как верховодит. А если учесть, что он любит к
месту и не к месту затягивать своим дребезжащим басом «Хазбулата удалого», то можно
предположить, что он и в самом деле осознаёт себя не иначе, как лихим атаманом. На громадной
руке Болтова надпись, выколотая двухсантиметровыми буквами: «Жизнь идёт, а счастья нету».
Этот нательный плакат, видимо, свидетельствует и об объёме жизни Федора Болтова, и о размерах
несчастья, возможного только в такой великой жизни, и о самой твёрдости этой жизни, потому что
мягкий знак в слове «счастья» пропущен. И в себе, и в других Болтов выше всего ценит прочность
и ум. От подчинённых же требует не столько самого подчинения, сколько осознания того, что они
подчиняются умному человеку. Матерится Фёдор очень естественно и лишь в крайних,
ответственных случаях.
В первое же дежурство в обновлённом карауле Болтов приходит каким-то взъерошенным, как
огромный воробей.
– Что, Федя, жена, что ли, выгнала? – похихикивая и поправляя свой косой чуб, спрашивает
225
Бычков.
– Умный человек должен успеть смотаться за пять минут до того, как его выгонят, –
