гнёзда, а просто, ухватившись за ботву, вытаскивает на поверхность всё гнездо и подбирает
вылетевшие картофелины. Потом всовывает руки в податливую почву, как в какую-то квашню, и
выворачивает остатки. Со стороны Роману кажется, что вся земля этой гряды просто нашпигована
картошкой, поднявшись от неё опарой.
– Вот картошечка так картошечка… – даже с недоумением, как от какого-то сюрприза, твердит и
сама Демидовна уже, казалось бы, видевшая за свою жизнь какие угодно картофельные чудеса.
Роману она вручает один из самых впечатляющих экземпляров, чтобы подивить Нину. И та не
верит потом тому, что видит. Смешно смотреть, как чистит потом Смугляна этот «картофан»,
который не удержишь в руке. Он как дыня лежит на столе, и жена скоблит его то с одной, то с
другой стороны. И кто бы мог подумать, что, оказывается, можно объесться одной картошиной на
двоих!
Традиционное утреннее чаепитие заканчивается, пора уже браться за нескончаемые даже
зимой домашние дела.
– Кажется, идёт кто-то, – вдруг говорит Смугляна.
– Где?
– Да вон, в окне мелькнул.
На крыльце слышатся шаги, потом перемещаются в сени, открывается дверь. На пороге
Демидовна.
– Здравствуйте вам, – говорит она каким-то упавшим, тусклым и отчего-то совершенно
траурным тоном.
– Здравствуйте, – отвечает Роман, пытаясь отогнать ненужные мысли. – Нина, давай-ка снова
чайник на плиту…
– Ой, да не до чая мне, – отмахивается Демидовна, – мне надо дальше бежать. Меня же Дарья
Семёновна отправила. Ты, Роман Михайлович, ничего ещё не слышал?
– Нет, не слышал, – отвечает Роман, цепко всматриваясь в гостью и уже догадываясь обо всём.
– Илья Никандрович же помер…
– Когда? – лишь автоматически уточняет он.
– Вчерась. Сёдни его домой привезли. Сейчас дома в гробу лежит, зайди, простись.
– Конечно, конечно, – кивает Роман, чувствуя какую-то твёрдость в сердце, как жемчужинку в
раковине.
– Вот так вот… – задумчиво, несмотря на спешку, произносит Демидовна, словно посыпая свою
234
весть неким порошком душевной горечи.
– А я ведь к нему так ни разу и не зашёл… Дела эти замотали…
– Ой, да в последнее время было не понять: то ли он дома, то ли в больнице лежит. Я уж не
помню, сколько раз его и клали.
Несколько минут после ухода Демидовны Роман сидит и молча смотрит в окно, не осознавая,
…Войдя в ограду Ильи Никандровича с воротами, непривычно и жутковато открытыми настежь
так, словно теперь вся прошедшая жизнь старика открыта и доступна без утайки всем, Роман
замечает движение в окне тепляке. Там сидят, пьют чай незнакомые люди, наверное, какие-нибудь
приехавшие родственники Ильи Никандровича. Выходит из дверей и, не заметив Романа, уходит
куда-то в огород один из его сыновей: высокий, худой и сутулый – кажется тот, кто работает
инженером на комбинате. В это же время в доме слышны причитания Дарьи Семёновны. Значит,
идти нужно туда. Там, наверное, тоже люди, обычно замершие вокруг гроба посредине комнаты.
Роман входит в избу, однако там лишь одна большая грузная Дарья Семёновна, сидящая у
изголовья сухого, почти потерявшегося в гробу, покойника.
– Ой, кормилец ты наш, – в одиночестве, отчаянно и от всей души причитает Дарья Семёновна,
– как же жить-то мне теперь без тебя? Опора ты моя несокрушима-а-я… Скала ты моя гранитна-а-
я…Сколько же ты вынес-то всего, сколько ты пеорежи-ил… Как же я буду-то без тебя, дорогой мой,
любимый Ильюшенька-а? Уж как сладко жилося-то мне с тобо-ой… Как же любила-то я тебя-я…
Как же терпел-то ты меня, дуру старую, непонятливую-ю… Уж каким строгим да властным
мужчиной-то ты бы-ыл! Если уж бывало, что скажешь, так скаже-ешь! Если уж прикрикнешь, так
прикрикне-ешь – это тебе не комар пропищи-ит. А уж если вдаришь по столу, так посуда на пол
лети-ит!
Неловко быть свидетелем таких признаний, хоть и покойнику уже. Бедный-бедный Илья
Никандрович! При жизни-то он никогда не слышал ничего и близкого этим, теперь уже, конечно же,
искренним словам. Десятки лет прожили они вместе с Дарьей Семёновной, и все эти годы она
ворчала на него. Но сейчас в её недовольстве нет никакого смысла. Недовольство уже некому
предъявлять – поставлена в их жизни точка, как предел. И другой жизни не будет. Настало время
на всё прожитое взглянуть в целом. Что было – то и прими как завершённую отчеканенную судьбу,
похожую на горячую, только что отлитую монету.
Роман в смятении. Может быть, сначала следовало зайти в тепляк, переждать чуть-чуть? Может
быть, Дарью Семёновну специально оставили здесь одну, а он вторгся непрошено… Но уйти уже
нельзя – скрип двери выдаст его. Остаётся лишь стоять, не обнаруживая себя.
Наконец Дарья Семёновна успокаивается, оборачивается к тому, кто несчастно и растеряно
замер у порога.
– Проходи ближе, садить вот сюда, – приглашает она, утираясь платком.
Роман идёт, садится на стул около самого гроба, смотрит на осунувшееся лицо печника, нелепо
обрамлённое бумажными искусственными цветочками, так похожими на безделушки Дарьи
Семёновны, когда-то сметённые в ведро умершим хозяином.
Лицо Ильи Никандровича маленькое, совсем оплавленное смертью. Теперь у него уже не глаза,
