любой возникающий пробел познания тут же латался новым мифом. Пробелы Разума почти всегда
очевидны и конкретны. Мы легко признаёмся, например, в том, что до понимания той или иной
проблемы мы ещё не дотягиваем, что та или иная теорема нам ещё не по зубам, миримся с тем,
что теорию Эйнштейна понимают лишь единицы.
А вот с пробелами Души куда сложнее. Ну, взять хотя бы то (это было написано в предисловии
одной из книг), что стыдным у древних считалось лишь то плохое, что становилось известным
другим. Но если плохое оставалось тайным, то чувство стыда у человека не возникало. Скрытно
сыпанул яд в кружку соседа и ходи посвистывай – никто ж ничего не видел, значит, ты не виноват и
мучиться не надо. Совесть античного человека была понятием общественным, а не личным. А что
это, как не свидетельство неразвитости Души? И всяческих дыр в общечеловеческой Душе, не
поддающихся объяснению, постижению, прочувствованию – хоть отбавляй. Факты, описанные в
некоторых произведениях античной литературы необъяснимо жестоки. Знаменитый Геракл, так тот
вообще убивает просто так – не задумываясь и случайно, а, поддавшись безумию, приканчивает и
собственных детей. Медеи же и безумие не нужно. В полном рассудке она трогательно прощается
со своими детьми, а потом убивает их, зажаривает и подаёт на стол мужу, мстя тому за измену.
Другой же, уже смертельно раненый герой, раскалывает голову своего противника и «живьём»
выпивает его мозги. Как объяснить всё это античное: чудовищную жестокость, фантастическую
ярость в бою, вдохновение убийством и опьянение кровью? Пожалуй, лишь какими-то
необъяснимыми пробелами, а точнее, провалами Души.
«Но, кстати, – задумывается однажды Роман, – а есть ли какой-то рекордный, самый жуткий
факт всех времён и народов? И когда он произошёл?» Быть может, это было в средние века, когда
людей пытали с помощью специальных орудий пыток? Возможно. Но куда страшней факт, когда
237
совсем недавно в Чили эти орудия извлекли из музеев, починили, почистили и вновь пустили в
дело. Конечно, последний факт страшнее, ведь мы-то идеалисты надеемся, что люди становятся
всё мягче и пушистей. Только, судя по происходящему сейчас, что-то не получается эта
пушистость! А вот событие совсем свежее – прямо из газеты. Так сказать, «сигнал» из Кампучии.
Расправляясь с жертвами, некий убийца поступает просто: втыкает кол в живот лежащему на
спине человеку и топчется вокруг кола, с удовольствием наблюдая за агонией жертвы. Когда один
человек умирает, он идёт к следующему по очереди. И так – десятки жертв за один приём.
Этот последний факт долго кажется Роману рекордным по жестокости. Однако его затмевает
другой, но уже близкий, доморощенный, свой. Как решилась рассказать об этом газета – не
понятно. У одного нашего советского врача-хирурга соседи убивают собаку, укусившую их девочку.
Тогда этот врач крадёт девочку, ампутирует ей ручки и ножки, делает операцию на горле, чтобы она
могла издавать лишь собачье повизгивание и заставляет есть из миски любимой собаки. Вот это
уже – финиш! Это переплюнет любой античный или кампучийский сюжет. К тому же, преступление
это совершается по-современному, на основе научных знаний о строении человеческого тела.
Спрашивается, делаемся ли мы душевней, становясь умнее и разумней? Увы! Разум в данном
случае, как нож, которым можно и шедевр искусства из куска дерева выстругать, и человека
зарезать. Разум вроде бы ведёт к нарастанию духовного дёрна над бездной Души (ну хотя бы тем,
что даёт больше информации для её работы), но может и легко смахнуть весь пласт духовности до
самой бездны. Вон, по телевизору показывают, как где-то на жестоком западе солдаты
расправляются с демонстрантами. Несколько военных окружают одного, лежащего свернувшись,
тщедушного человека. Командир-мордоворот, присев перед ним и держа его сверху за шею, другой
рукой сильно и методично бьёт по спине. «Вы видите жестокие кадры», – с горечью говорит в это
время диктор за кадром. Да уж, конечно, жестокие – жестокие настолько, что возможно, и сам
диктор не до конца понимает меру этой жестокости. Ведь этот блюститель порядка не просто бьёт,
а со знанием дела и анатомии отбивает несчастному лёгкие. Он не колотит куда попало, как
бывает в драке, а действует точно, обрекая человека на нездоровую жизнь и, вероятней всего, на
недалёкую смерть после этих побоев. А вокруг громилы-командира стоят его подчинённые,
перенимающие умение на практике.
Вот и выходит, что общечеловеческая Душа в сплошных провалах – местах, не освоенных
духовностью, которые, похоже, ещё не скоро затянутся этим зелёным покрытием. А у каждого
человека на общечеловеческой Душе своя определённая точка: у кого-то – рядом с провалом, у
кого-то – на возвышенной лужайке. И толщина духовного дёрна у каждого своя. Почему-то у
Романа, по определению прапорщика Махонина, она не превышает длины штыка сапёрной
лопатки. Обидная характеристика, а что поделать? Именно Романа Махонин в первую очередь
выделял среди солдат за способность мгновенно обнажать свою бездну, легко раскрепощать в
