а чёрные дыры – ох, в какую глубь улетела его душа вместе с глазами! Удивительно, что такой
маленький человечек успел так много перелопатить за свою жизнь. Вот так-то, наверное, и надо.
Вот так-то оно и правильно…
– Вчера умер, – уже успокоенно сообщает Дарья Семёновна, – прямо при мне. Я как раз
пельмешки ему принесла, какие он просил. А он их даже не поел. Так они в тарелке и застыли, –
она снова всхлипывает и едва удерживается, чтобы не заплакать.
– А как он умер? – спрашивает Роман, отвлекая её от слёз. – Сказал что-нибудь?
– Да что он скажет? Он же молчун! И в этот раз опять же никому ничего не сказал. Про тебя вот
только вспомнил…
– Про меня?! – изумляется Роман.
– Про тебя. Передай, говорит, Мишке или Гришке, как его там… Ну, ты же знаешь он всё время
тебя по-разному называл. Только ты не обижайся на него. Он и своих-то детей всегда путал. А если
путал тебя, значит, и тебя своим считал. Так вот, передай, говорит, ему, пусть он простит меня, что
я не показал, как русскую печку надо класть…
Роман чувствует, как у него от этого прощального привета кожа покрывается мурашками. Уж не
придумывает ли всё это Дарья Семёновна, утешая его? Чего это старику не детей перед смертью
вспоминать, а чужого человека? Хотя как такое придумаешь? Да и к чему?
– Я ещё хотела прикрикнуть на него, – продолжает Дарья Семёновна, – чего ты, мол, опять про
свои печки пластину завёл? Лучше пельмени ешь, пока совсем не остыли. Смотрю, а он уже затих,
уже нет его родимого. Умер. Даже пельмешков моих не поел. Так и отошёл с печкой в мыслях …
– Может быть, вам помощь какая-то нужна? – спрашивает Роман, даже приподняв плечи от
внутренней холодной дрожи.
– Да у нас и так мужиков полон дом, – отвечает Дарья Семёновна, медленно кивнув в сторону
235
тепляка. – Справимся. Только ты не обижайся на него, если уж он попросил. И на меня тоже обиды
не держи. Не сердись на нас обоих, ладно?
– Да за что же мне сердиться на вас? – говорит Роман уже в совершенном потрясении.
Почему она сказала «на обоих»? Разве они с мужем не в разных сейчас мирах? Похоже, она
считает, что в одном. Ведь какой-то частью себя она, наверное, ушла
супругом.
За оградой Роман останавливается. Ему хочется зайти в тепляк, чтобы взглянуть на
изумительную печку, которую они склали с Ильёй Никандровичем. Но в тепляке его дети, которых
Роман почти не знает. Не поймут они постороннего человека.
Похороны печника совпадают с дежурством. Роман даже рад: по этой причине можно не ходить
на похороны. Илью Никандровича он по-своему уже проводил. А на похоронах будут только его
родственники, ведь стариков обычно хоронят лишь свои…
* * *
С наступлением холодов Роман берётся подрабатывать сторожем в зелёном промтоварном
магазинчике, на полке которого так и пылится никуда не годный приёмник за тридцать два рубля.
Магазину требуется сторож-надомник, то есть такой сторож, в дом которого проведена
сигнализация из магазина. Прежний сторож, живший через забор с магазином, был любитель
выпить и для увеличения своей небольшой ставки умышленно портил сигнализацию, требуя потом
ставки «нормального» сторожа. За эту жадность и вредительство его и уволили.
Романа принимают с готовностью. Заминку вызывает лишь то, что каждые третьи сутки он
дежурит в пожарной части, но Роман заверяет, что в этих случаях его станет заменять жена. На
деле же расчёты нового сторожа просты, а надежды – просто легкомысленны. Смугляне он вообще
ничего не говорит про её обязанности – она и так дрожит от каждого шороха, оставшись дома одна.
Если уж в магазин не влезали за последние пять лет, то почему должны влезть в ближайший год, а
тем более именно в те сутки, в которые он будет на дежурстве? Постоит магазин и так, ничего с
ним не случится.
Завхоз ОРСа Старейкин, теперь обходящий Романа дугой в три метра, обещает в срочном
порядке протянуть сигнализацию, но, несмотря на полученный урок и радиус огиба, забывает об
этом в первый же день, так что Роман вполне законно получает ту полную ставку, в борьбе за
которую спёкся его предшественник. Но лучше бы уж эту сигнализацию сделали, потому что
теперь, хошь не хошь, а ночами приходится делать обход. Ружье-одностволка, переданное
прежним сторожем, без ремня, грязное и ржавое. Впервые взяв это оружие, Роман даже с каким-то
невольным волнением вспоминает, как ловко стрелял он на заставе из автомата Калашникова, как
возбуждающе-горько пахло после этого порохом и раскалённым металлом ствола, как будто это
был запах самого горящего холестерина. Однако от «оружия», полученного в магазине, воняет
лишь мышами и по стойкости этот запах таков, что французские духи и рядом не ночевали.
Поговорка, что один раз в год и палка стреляет, пожалуй, более всего относится к палке, чем к
этому целомудренному, ни разу в жизни не выстрелившему ружьецу. Патроны к нему, конечно же,
не полагаются, ствол заткнут «противопыльной» кумачовой тряпичкой. Вынув её, Роман
поозирался, куда бы выкинуть эту затычку, да в ствол же и засунул – ночью всё равно её там не
видно, а какой вор рискнёт проверять, что в стволе ружья? Кроме того, Роман никак не может
