доске, установленной на чурке и каждый старается нырнуть с «прыжка» этак по-пижонски, без
брызг. В голове от жары и долгого купания – вата и муть, но именно этим-то ощущением и
окрашено всё детство, кажущееся теперь тягучим и нескончаемым. Хотя, конечно, на самом-то
деле таким было, наверное, лишь одно какое-то лето или даже один запомнившийся день.
То, что их путь лежит назад в Забайкалье, – это понятно, только вот куда конкретно?
– Поедем в Читу, – предлагает Нина. – Я всегда мечтала жить в городе. И ребёнку нашему там
будет хорошо.
– Не выйдет. На деньги от продажи дома в городе не купишь ничего. А снова мыкаться по
квартирам – это не дело.
– Тогда в Елохово, к моим. Поначалу они помогут мне с ребёнком справиться.
Нет уж, только не к её родителям, хотя, конечно, уж теперь-то на него не плюнешь. В письмах
они уже пишут не просто: «Здравствуй, Нина!», а через запятую добавляют и «Роман». Ну, слава
Богу! Смугляна же твердит, что если он поживёт рядом с ними и они узнают, какой он хороший, то и
вовсе признают его. Только их признание почему-то мало стоит. Ничего доказывать им не хочется.
Лучше уж в Пылёвку! Хотя приехать туда – это всё равно что проиграть самой жизни. Всё равно что
пригреться под боком родителей. А он не из таких…
* * *
Почти под самый Новый Год Смугляну кладут на сохранение. Теперь уж Роман навещает её
каждый день, пропуская лишь дни дежурств. В коридор жена выходит с достоинством, вразвалочку
и как лодка к причалу, осторожно прижимается к его плечу.
– Какая я? – спрашивает она.
На этот привычный её вопрос Роман должен выдать какой-нибудь комплимент. И на этом
вопросе кончается его хорошее настроение: говорить комплименты, а тем более планово выдавать
их в большом количестве, он никак не научится. Лишь однажды у него это как-то неожиданно
256
выходит.
– Ну как – какая? – отвечает он. – Ты пузатенькая и брюхатенькая…
У Нины от этих, в общем-то и не особенно ласковых слов, глаза блестят слезами. Роману же и
самому удивительно, как такое может нравиться. И ничего подобного он придумать потом не может,
хотя Смугляна ждёт этого всегда.
Возвращаясь с очередного дежурства и увидев дымок из трубы своего дома, Роман поневоле
ускоряет шаг. Что-то тут не то: выписывать Нину, кажется, ещё не собирались, и никаких других
новостей от неё не было.
Уже в сенях Роман чует запах варёного мяса и удивляется ещё больше – откуда у них мясо?
Распахивает дверь и вовсе теряется: в кухне около печки в его комнатных тапочках сидит отец и
чистит картошку.
Огарыш приехал вечером, отыскал дом по адресу и, увидев замок, хотел уж было идти искать
пожарную часть, но на всякий случай пошарил рукой над карнизом и так же, как в Пылёвке,
отыскал там ключ.
В доме тепло и уютно. На плите булькает кастрюля. На столе ждёт нераскрытая бутылка
"Московской". Отец, кажется, ничуть не изменившийся, всё такой же чернявый. Такого чернявого,
наверное, трудно быстро изменить.
– Ну ты даёшь… – с радостью и восхищением говорит Роман, когда они без всяких не принятых
в семье объятий крепко пожимают друг другу руку. – Вчера приехал?
– Вчерась.
– А что же меня не нашёл? Я бы отпросился.
– Да, думаю, чо бегать-то. Всё равно домой придёшь – куды денешься? Я гляжу, вы тут с хлеба
на воду перебиваетесь…
– Что ты! Сейчас-то мы уже не бедствуем.
– Да уж, не бедствуете… Я тут всё проверил, можно сказать, навёл ревизию. А вот скажи: это чо
тако?
– Как что? Маргарин. Ну, это у нас вместо масла. Масла-то тут в магазинах не бывает, да
маргарин и дешевле.
– Дешевле тебе… Да как его с маслом-то сравнишь… А краля твоя где?
– В больнице.
– Чо, всё так и хворат?
Роман едва сдерживается, чтобы тут же не вывалить новость. Но лучше всё-таки помолчать.
Пусть он увидит её сам и всё поймёт.
– Да так, по мелочам, – отмахиваясь, говорит Роман и, скрывая улыбку, присаживается к печке,
вроде как для проверки как она топится.
– Ты чо же, здоровую-то не мог найти, или чо? То ли дело Ирина – просто кровь с молоком. Ну
да ладно, ладно, чо теперь уж об этом, раз не сошлись…
Суп уже готов. За обедом с водочкой разговор тот же, только основательней и вдумчивей.
Приятно осознавать, что спешить никуда не нужно. Говори, сколько хочешь, слыша голос отца,
чувствуя хмель хорошей водки и дремотное тепло печки. Роман ловит себя на мысли, что ведь,
пожалуй, самоутвердиться-то ему всегда хотелось для того, чтобы что-то доказать родным. А тут и
доказывать, вроде бы, ничего не надо – отец и сам относится к нему уже как к равному. Теперь
Роман и хотел бы не соглашаться с ним, хотел бы стоять на том, что всё у них здесь прекрасно, что
выстоят, выживут, да только надо ли? Правильно: и выстоят, и выживут, сил на это хватит. Но
только как-то уже и не хочется тут выживать.
– Поглядел я твоё хозяйство, – гнёт Михаил своё. – Много ты начал, да толку мало. А проще
говоря – дурью маешься…
– Ты это про фигурки? – спрашивает Роман, кивнув в сторону сарая.
– Да не, тут всё в ажуре, – говорит Михаил, на мгновение сменив строгое выражение на тихую
улыбку. – Я даже подивился, как это ловко у тебя получатца. Где ты токо этому и научился?
