Жизнь волшебника полностью

дальше. А теперь там как по заказу стоит дом, в котором можно жить, а из окна постоянно видеть,

что происходит в селе и в природе под громадным куполом неба. Раньше и предположить было

нельзя, что когда-нибудь придёт кому-то в голову поставить там дом. Зачем он там на отшибе?

Однако, надо же, нашлась причина… Так почему бы вот так сразу взять и не признаться в своём

согласии? Ведь согласен же… Но это уж вроде как-то совсем легкомысленно. Поманили пальчиком

– и побежал. Мужчина ты или не мужчина, в конце концов?

– Хорошо, я подумаю, – говорит он отцу.

К трём часам они идут в больницу к Смугляне, выловив из кастрюльки отваоренное мясо. До

вечера ещё далеко, а в посёлке уже как в сумерках.

– Ну и солнце сёдни, – глядя на небо, тусклое, как матовое стекло, бурчит Огарыш, – не солнце,

а так себе – название одно. И как вы только тут живёте…

– Так же, как и вы когда-то жили, – с усмешкой замечает Роман.

– Жили, да не долго. И вам не к чему затягивать.

Нину, идущую к ним по коридору, Михаил рассматривает, поворачивая голову то так, то эдак.

– Она што ли? – шёпотом спрашивает сына. – А чо это она така чернява-то? Не русска, или чо?

– Да уж как видишь…

– А чо это она у тебя така…

И тут Огарыш смолкает – слово «толстая» прилипает к языку: он уже видит, что это за толщина.

Вот так-так! Так вот в какой она больнице! Ну и сынуля! Вытерпел – не проболтался. Эх, врезать бы

ему с радости по макушке, да не получится, слишком уж макушка высоко.

С «новой» невесткой, смутившейся до крайности, говорить не получается. Растерявшись,

Михаил не находит, что и сказать. Это же надо ещё как-то переварить. Он уже представляет, как

рассказывает про новость Марусе, мыслями он уже дома, и для разговора здесь его остаётся не

много.

– Вон, видишь, в каком она халате, – говорит Роман, – ну и наряжают их тут. .

Роману неловко за жену. Не ожидая такого гостя, она не прибрана, не привлекательна. Неловко

и Смугляне. И отца своего мужа она не понимает – чего это он такой, вроде, как плаксивый

немного? Или выпили уже изрядно?

По дороге назад Роман всё пытается заглянуть отцу в лицо, чтобы понять, понравилась ему

Нина или нет, но отец молчит, думая о своём.

– А вот интересно, – говорит он наконец, – кто будет: парень или девка? Маруся бы сразу, по

одному виду определила.

Вечером дома они продолжают своё небольшое застолье.

– Ну что, сына, – говорит Михаил, всё ещё растроганный новостью о будущем внуке или внучке,

– я бы погостил у тебя ещё, да мне домой ехать надо. Значит, завтра утром и поеду.

– Да ты что! – с огорчением восклицает Роман. – Куда торопишься-то?

– Не могу: без меня на ферме удои упадут.

Роман смеётся:

– Но ты-то здесь при чём? Доят-то коров.

– Запьют доярки, да и всё. За ними же смотреть-то счас некому.

Садясь следующим утром на поезд, Огарыш уже на все сто процентов уверен в решении сына

вернуться домой.

– Ну ладно, ты думай давай, – тем не менее говорит он, пожимая руку на прощание.

– Ладно, подумаю, – с достоинством повторяет Роман вчерашний ответ.

Вообще-то, у них выходит хорошая мужская игра в достоинство, которая, похоже, нравится

обоим. В конце концов, они оба мужчины: отец и сын. *9

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Чёрная волна

Жизненные удары бывают разной силы. Удар, выпавший Роману Мерцалову, достаётся не

многим.

В дом входит почтальонша, на этот раз пожилая женщина в синем форменном пальто. Роман,

отложив книгу, настороженно поднимается навстречу. Она уточняет его фамилию и сообщает:

– Вам телеграмма.

Разлинованную бумажку она держит в руке, Роман тянется взять её, но почтальонша, как-то уж

слишком резко отдёргивает листок и просит сначала расписаться о получении в тетради. И уже от

этой её излишней опасливости, от настаивания именно на этой последовательности действий

Роман чувствует холодок по спине. Почтальонша делает так, именно потому что она опытная, а

260

ещё потому что знает содержание телеграммы. И тут Роман снова слышит какой-то напряжённый

гул воздуха, сгущение пространства. Что это такое ему понятно сразу. Это снова Судьба,

очередной её прилив. Только ничего радостного он в этот раз, кажется, не несёт.

Отдав листок телеграммы, почтальонша тут же уходит, будто исчезает, не слышно даже –

стукнула ли она дверью? Роман остаётся один в пустом доме. Сначала садится за стол, где лежит

открытая книга. На форменном бланке приклеены бумажные ленточки со словами: «БОЛЬШОЕ

НЕСЧАСТЬЕ ПРИЕЗЖАЙ ТЧК МАТВЕЙ ТЧК». И это всё. Кто такой Матвей – понятно, но что такое

может стрястись там, в его Пылёвке, если телеграмму даёт не отец или мать, а сосед, да ещё

подписываясь своим именем, то есть, давая известие лишь от себя?

Роман слышит, как в напряжённой, гудящей тишине дома из умывальника в тазик изредка

капает вода. В доме всё то же, что было здесь в течение минувшего года. Но никаких, а тем более

подобных телеграмм за это время не приходило. Роман не понимает, сколько времени он недвижно

глядит в окно на речку надёжно заглушенную льдом и снегом. Момент какой-то странный,