после столкновения с Трухиным и Ураевым его культурный проект несколько тускнеет. Теперь он
мысленно шлифуется, скорее, как некая абстрактная идея, как мечта. А это означает лишь то, что
снова ты, Роман Михайлович, медленно скатываешься к той же позиции, на которой раскорячился
после армии. Хошь не хошь, а признай это. Только после армии отсюда можно было убежать.
Теперь же – не убежишь.
Глядя однажды со своей горки, Роман вспоминает детскую мечту о бинокле. Конечно, в бинокль
он насмотрелся и в своих погранвойсках, но здесь оптика необходима для того, чтобы хоть как-то
совладать с расстояниями. На Байкале был необходим радиоприемник, здесь – бинокль.
«Потребности растут и растут», – с иронией и невольной усмешкой думает Роман, вспомнив
жалкую покупку приёмничка, сделанную тогда на последние копейки.
Этой весной, на родине, после приезда с хмурого Байкала душа усмирена жёсткостью жизни. И
потому с особенной пронзительностью и грустью отдаётся она активному, почти намеренному
созерцанию окружающего. Блёклая тень смерти, которая как будто всё ещё витает где-то за левым
плечом, обостряет яркость мировосприятия, но сама по себе уже безразлична. Душа с готовностью
распахивается в другую спасительную сторону: к небу, к солнцу, к ветру. Роман не пропускает и
вечера, чтобы не полюбоваться закатом, с радостной грустью смакуя отличия закатов каждого дня.
Их дом стоит на обширном выпуклом склоне, как на самоой округлости Земли. Все восходы и
закаты, всё движение Солнца по полному небесному своду видны отсюда как на ладони. И
кажется: оттого, что эти космические категории здесь столь ярко проявлены, и невооружённым
взглядом заметно, как с каждым днём Земля приближается к Солнцу. Вещественно, как никогда
раньше, Роман обнаруживает нынче, что, собственно, в этом-то приближении Земли к Солнцу и
состоит суть наступления весны. А вот в Выберино всё это было скрыто. Нет, не зря они вернулись
домой. Дома всегда видишь мир откровенней.
То, что с каждым новым восходом дни приобретают большую уверенность и
продолжительность, Роман чувствует почти физически, как будто эта природная твёрдость
проступает и через него самого. Степная трава на пологих склонах, вымороженная зимой, теперь
под всё разгорающимся небесным светом вовсе не жёлтая, какой была по осени, а серебристо-
белая. Желтизна возвращается к ней лишь на закате, и тогда кажется, что солнце в Забайкалье
жёлтое, в отличие от синего байкальского. И по мере весеннего разбухания Солнца в траве
вначале проклёвывается еле заметный, салатный намёк на зелёное, а потом изо дня в день эта
зеленоватость густеет, постепенно становясь полноценной зеленью. За домом, где снег лежал
дольше всего, трава и вовсе лезет шубой. Конечно, так происходит тысячи и миллионы лет, но
Роман-то, понятно, замечает это только сейчас, в свой отведённый ему срок. Природа родного
Забайкалья плавно переходит от полюса жгучего сухого холода зимой до полюса звонкого зноя,
шуршащего травяными стеблями и звоном кузнечиков летом. И этот переход природы от одного
полюса резко континентального климата к другому восторгом откликается в забайкальской душе,
без всякого сомнения имеющей такую же резко континентальную основу.
А впрочем, забайкальца закаляют не только климатические перепады года, но и перепады
каждого дня, который летом может начаться с необыкновенно чистой, целомудренной утренней
свежести, раскалиться яростной жарой на пике дня и окончиться мягким молочным теплом вечера.
Спокойно живя с постоянно открытым кругообзором, Роман чувствует, как вливается в него
энергия, которая как из пепла возрождает его убеждение в том, что для выживания в этом мире
нужна сила, стойкость, умение активно приспосабливаться к тому, что есть. Эта новая энергия
позволяет ему без всякого насилия над собой возобновить утренние пробежки и весь день
двигаться, как заведённому. Каждый вечер перед сном Роман повторяет собственную,
придуманную для себя молитву: «Я проживу двести лет. Я живу и не старюсь. Я молод, как вода,
которая может грязниться и очищаться, но всегда остаётся тем, что есть, всегда остаётся
молодой».
Наконец в один из вечеров он берёт лом, лопату, едет на берег Онона, выкапывает там
саженцы топольков, наслаждаясь запахом развороченной земли. Два тополя будут для отца с
мамой, два – для него с Ниной, один – для Машки и один – про запас, для сына, который ещё
обязательно родится. С деревцами на подстанции станет домашнее. Почва на усадьбе суровая,
суглинок, зато и тополя – не неженки, всё равно приживутся, главное – поливать побольше, а то на
их верхотуре всегда сушь.
283
В новой программе самообразования Романа – история, что видится ему логичным после
изучения античности и особенно после бесед с Иваном Степановичем, которые, кажется, всё ещё
продолжаются в голове. Не надо, конечно, забывать и о книгах по электротехнике – эти знания
позволят кормить семью.
На стенке сарая Роман, радостно предвкушая приятную работу, развешивает столярные
инструменты, сооружает небольшой верстачок. Пытается отремонтировать гитару, но ничего не
