овцой, ничего не замечая вокруг и окатываясь волнами пота от каждого своего неловкого движения
и от каждого вздрагивания овцы, Тоня подходит к нему несколько раз. Однако и её он замечает
лишь мимолётно боковым зрением. Сейчас для него нет ничего и никого: ни Кармен, ни высокой
деревянной стрижки с большими рамами наверху, ни стрекота машинок, смешанного с рёвом овец,
ни людей, работающих рядом. Есть лишь вот эта овца и этот участок, который он стрижёт. И лишь
368
отпустив, наконец, своё многострадальное животное, он догадывается, что Тоня-то подходила к
нему в перерывах, пока Генка ловил ей очередных овечек.
К одиннадцати часам утра Роман с грехом пополам достригает свою четвёртую овцу. Овца
неудачная: худая, попросту заморенная, с грязной, словно прилипшей шерстью. Ножи мгновенно
тупятся, но ставить новые, наточенные, нет смысла – мгновенно будут испорчены и они. Тут
приходится прилагать уже настоящие усилия. В том месте, где проход делается по шее вслепую,
лишь на одном ощущении руки, что зубья машинки идут по коже, Роман уже в самом низу
чувствует какое-то неподатливое препятствие. Он нажимает сильнее, и это препятствие
оказывается скулой овцы. Подняв руку для того, чтобы сделать следующий проход, Роман вдруг
обнаруживает, что ему на плетёнок хлещет какая-то горячая жидкость. Тут же нажав на кнопку
«стоп», он поднимает голову животного. Кровью пропитана уже вся шерсть, повисшая вниз.
– Тоня! – почти панически кричит Роман.
Кармен, вздрогнув, выключает свою машинку, просит помощника подержать недостриженную
овцу и быстро подходит.
– Ну ничего, не бойся, – успокаивает она, увидев кровь, – ей уже всё равно не поможешь. Скажи
своему подавальщику, чтобы он тебе таких овец не ловил. Их обычно оставляют напоследок.
Достригай её. Я схожу за чабаном.
Слава Богу, что достричь остаётся немного.
– Эх, как же ты так! – с сожалением говорит чабан, низенький мужичок в кирзовых сапогах,
подошедший с Тоней.
– Ну а как её стричь? – оправдывается Роман. – У неё не шерсть, а потник.
– Да знамо дело, что потник, – машет рукой чабан, – я не про то. Не мог ты жирную овцу
зарезать. У этой мясо, как резина.
Вдвоём, взявши овцу за ноги, они выносят её со стрижки, поближе к кухне. Вынув из кармана
большой складной ножик, чабан для начала, как бы из любопытства, осматривает рану. У овцы
снесена вся кожа со скулы и одновременно перерезана какая-то крупная вена.
– Я нечаянно, – тихо говорит Роман, чувствуя в себе комок от вины и жалости к животному.
– Да ничо, быват, – отвечает чабан, привычно, с хрустом перерезая горло овцы. – Плохо только,
что дохлая… Я как раз ходил, искал для обеда жирную, а ты эту зарезал. Разве ж это мясо…
Вернувшись на место, Роман видит на полу лужу крови. В крови его рубашка и штаны. Кармен
не стрижёт, сидит, поджидая его. Он садится рядом.
– Только ты не переживай, – просит она, подвигаясь ближе, – случается и такое. Я тоже трёх
овец зарезала, пока не научилась. А то, что у тебя это вышло сразу в первый день, так это даже
хорошо: дальше бояться не будешь. Страшнее уже ничего не бывает.
– Да мне наоборот уже стричь не хочется. Я теперь ещё больше боюсь.
– Нет, бояться не надо. Иначе ничего не получится. Ну, не работай пока, отдохни до обеда.
Пообедаешь, успокоишься, и всё пройдёт. А сейчас просто понаблюдай, как я стригу.
На стрижке заведено так, что на обед рабочих возят домой. Женщинам-то ведь надо не только
самим пообедать, но и мужей накормить. А уж потом, в пять часов, за два часа до конца рабочего
дня, на стрижке свой обед, обычно – свежая баранина или жирный суп из баранины.
Роману автобус не нужен, его дом рядом. Вяло хлебая там разогретый утренний суп, он
задумывается: а может быть, вообще не ходить сегодня на стрижку? Тут у него своя должность,
никто ничего такого с него в селе не требует. Можно и вовсе бросить всю эту затею…
Непривычно ноет правая рука. Но не от усталости, а от горячей, нажигающей пальцы машинки,
которая была в руке всё утро. Вот отчего была невероятная скорость работы карачаевцев и
страшные порезы на овцах, которые они делали. Их машинки, переоборудованные на высокие
обороты сменой шестерёнок на приводе, грелись ещё сильнее. Обороты же были такими, что ножи
горели от одного трения друг о друга. Карачаевцы включали их, опустив ножи в банку с машинным
маслом, а из масла тут же совали в шерсть; овечий жиропот – та же смазка. Стричь требовалось
быстро, не оставляя ножей на воздухе. Паузы в несколько секунд хватало, чтобы ножи уже
дымились от перегрева. Значит, чем быстрее работаешь, тем меньше греется машинка. Так что тут
хочешь не хочешь, да запляшешь.
Наевшись и сполоснув тарелку, Роман сидит на горячем крыльце. Из села идёт «Кубанец» со
стригалями. Нет уж, в этот раз он не сдуется. Но действовать будет по-другому. Не надо торопиться
и гнать: лучше сначала всё правильно освоить и лишь потом ускоряться.
Этому-то он и посвящает весь оставшийся день. Результат его первого дня: семь овец, одна из
которых зарезана и съедена за обедом. Стригали, пережёвывая едва уварившееся, невкусное
