В конце рабочего дня стригали уезжают в село на перегруженном «Кубанце» – пыль из-под его
спироженных колёс такая, что кажется, будто дорога за автобусом горит высоким кудрявым
370
клуобом. Роман возвращается домой, закидывает в сумку чистую одежду и, выдержав небольшую
паузу, едет к дому Дулмы, забирает её с сумкой, потом – к Тоне и, наконец, к родителям Тони за
Сашкой.
Роман с каким-то особым удовольствием наблюдает, как хрупкий Тонин сынишка забирается в
коляску, а когда тот бросает на чужого дядю робкий, стеснительный взгляд, то Романа обдаёт
ласковым теплом. У Сашки синие глаза, и он от этого сразу становится своим.
– Слышь, Сашка, – говорит ему Роман, – а можно я буду тебя звать Сашкоо?
– Можно, – кивает тот головой, ещё более застеснявшись.
Роман и сам не понимает своего порыва. Ему зачем-то хочется переделать его имя по-своему.
Переиначил имя и будто самого парнишку чуть присвоил себе. И как это Кармен не хотела когда-
то, чтобы он появлялся на свет?! Ох, и глупой же она была…
В такие жаркие и длинные дни загорать можно даже вечером. Вода тёплая, просто молоко и
молоко. На берегу в окружении серебрящихся листьями тальников – плавные намывы чистейшего
песка. Усталость после купания и расслабления на ещё горячем песке тает быстрее снега. Вот уж
это отдых так отдых… Чёрное море, пальмы, юг – какая ерунда! Там нет стрижки, чтобы было от
чего отдыхать.
– Мама, смотри! – кричит Сашкоо, указывая вверх. – На небе парусник! Вон – у него целых три
паруса голубых. Видишь?
Тоня отмахивается от сынишки: слишком намаялась сегодня, чтобы ещё на какие-то небесные
корабли внимание обращать.
– Дядя Рома, а ты видишь? – поворачивается Сашкоо к Роману, вытаращив свои глазёнки, ещё
более синие, чем небо.
– Вижу, – отвечает тот даже скорее, чем находит на небе красивое Сашкино облако.
Да это и не важно – видит он или не видит. Зато он помнит главное – на небе есть всё. А из
детства всё, что есть на небе, куда заметнее.
Конечно же, и эти поездки становятся у них обычаем. И когда они всем своим живописным,
оживлённым табором, который едва выдерживает отцовский мотоцикл, едут по улице, старухи
провожают их покачиванием головы. Только не понять, чего больше в этом покачивании:
осуждения или зависти их молодости и силе. Однако то, что это пока ещё цветочки, очевидно всем
– вот приедет жена Романа, и тогда каждому достанется по ягодке. Больше всего от общественного
мнения страдает, конечно, Тоня. О том, что говорят ей соседки, она не решается даже
пересказывать. Ну а как иначе? Может ли село не реагировать на такие события? Общественное
мнение просто зачахнет без этой жизненной пищи.
– Дошло и до моих родителей, – рассказывает Тоня одним утром, когда, ещё не начав работать,
они сидят на столах, промывая в солярке гребёнки и ножи для машинки. – Да они-то ещё ладно, а
вот тётка меня конкретно достала: с кем это ты, говорит, девочка, ходишь? Зачем в чужую семью
лезешь? И всё в таком духе. И как им, что объяснишь? Я только и сказала: отстаньте от меня,
захочу – так ещё и рожу от него. Ну, мама с тёткой прямо так и сели. А пусть! Вот честно тебе
скажу: если надо, то я все родственные связи оборву, а от тебя не отступлюсь!
– Да уж, заварилась каша, – говорит Роман. – Достаётся тебе. Это до меня не долетает – до
моей горки далеко. Да меня и ругать некому.
Но за работой всё это забывается. Овцы сегодня как на подбор: с чистыми незаросшими
мордами и ногами, упитанные и круглые, как бочонки, подруненные, стригутся легко – особенно,
конечно, у тех, кто умеет стричь. Обычная норма Тони – шестьдесят голов в день. Но сегодня она
выполняет её уже через полтора часа после обеда.
А у Романа с утра накладка за накладкой. Сначала одна из сильных овец, дёрнувшись,
вырывает из стола скобку, к которой привязана петля, и приходится минут пятнадцать искать на
стрижке что-нибудь тяжёлое, чтобы вколотить эту чёртову скобку. Потом ломается хороший нож, а
новый, непритёртый, берёт плохо. Обидно плестись в хвосте при хорошей отаре. К тому моменту,
когда Кармен достригает свою шестидесятую овцу, Роман едва переваливает за тридцать. Тоня же,
выполнив свой личный план, уходит передохнуть на воздухе. Настроение у неё прекрасное:
подзадоривая Романа, она с намеренно беззаботным видом проходит мимо, что-то ещё и напевая
– вот, мол, полюбуйся, я какая! Роман независимо отворачивается, но на самом деле его трясёт от
раздражения и даже злости. Ведь явно же он сегодня делает что-то не так. Но что?! Сам он этого
не видит. Почему же она не подскажет? Ну а если не видит и она, то могла бы хоть как-то
посочувствовать, хоть как-то оправдать его чудовищное отставание. У неё, понимаешь ли, всё
нормально, и она счастлива. А на него ей наплевать! И потом чем дольше нет Тони, тем тяжелее
становится это раздражение.
Вернувшись минут через пятнадцать прогретая солнцем и словно принёсшая это солнце с
собой, Кармен с улыбкой подходит к нему.
– Ну, и как твои дела?
– У меня всё нормально! – взрывается Роман, так что его слышат все, кто рядом. – Иди, дальше
отдыхай!
371
