Тоня стоит, опешив. Потом обиженно отворачивается и проходит к своему столу. Солнечное
настроение гаснет. Помощник привязывает для неё очередную овцу, а работать не хочется.
Некоторое время она, приобняв приготовленную овечку, задумчиво сидит среди этого
металлического стрёкота машинок, среди цветастого ора сотен овечьих голосов. Но надо работать.
Принявшись стричь, Кармен успевает поглядывать за Романом. Пот катился у него со лба, капает с
кончика носа прямо в овечью шерсть. От влаги у этого любимого ей мужчины потемнела уже не
только рубашка, но и брюки ниже ремня. У него очень туго идёт машинка: новые ножи,
поставленные вместо сломанных, не стригут. Вот отчего его злость. Однако Тоня ловит себя на
том, что эта злость ей даже нравится. Никакой обиды уже нет. У Романа настоящий характер – всё,
что он делает, он делает очень по-мужски. Подумаешь, прикрикнул чуть-чуть. Нет, радость её
никуда не улетучилась. Конечно, он тоже следит сейчас за ней боковым зрением, поэтому не надо
его сильно обгонять. Хотя это непросто. Сегодня он стрижёт совсем по-черепашьи и никак не
может разогнаться.
Закончив со своей шестьдесят первой овцой, Кармен снова подходит к нему.
– Послушай-ка, – говорит она, стараясь, чтобы это звучало как можно проще, – а ведь у тебя
совсем не идут ножи. Возьми мои…
– Отойди! – непримиримо отвечает Роман, буквально отфыркиваясь от пота. – Иди, работай и
лучше не подходи!
– Ну не сердись. Я всё поняла. Не нужно было мне уходить…
– Вот и уйди! – совсем уж невпопад повторяет он, не находя сил успокоиться.
– Ты пойми, что та, которая ушла, была не я. Это была я – прежняя. Это во мне старое
пробилось. Обрадовалась, что всё у меня хорошо, и ускакала. А ведь мне надо больше заботиться
о тебе, потому что теперь я не одна. Ты пойми: я ушла по привычке, ведь раньше-то мне не о ком
было заботиться…
Она ещё долго сидит рядом и, глядя куда-то в сторону, чтобы соседки ничего не понимали,
наговаривает всё это. И как можно на неё сердиться? Роман обезоруженно распрямляется,
смотрит на её утомлённое, красивое лицо, встряхивает головой, так что капельки пота с мокрых
прядей летят в разные стороны. Одна из них попадает Тоне на губы и она, прищурившись, смотрит
со знакомой поволокой во взгляде.
– Какие у тебя сейчас чистые, голубые глаза, – медленно и хищно облизнув губы, произносит
она, – но, кажется, я уже договорилась. Я уже сгораю от нетерпения. Я сейчас брошусь на тебя
прямо здесь.
– Прошу тебя, иди на место, – как можно тише просит Роман, внутренне уже ликуя от того, что
он обладает такой женщиной, – дай мне успокоиться…
Тоне достаточно и этого. Нет, не достаточно – этого даже много. Мгновенья хватает, чтобы
упорхнуть к своему столу. Порывшись там в рабочей сумке, она приносит и как-то даже
полуотвернувшись, чтобы не коснуться его самолюбия, кладёт на стол с краешка запасные
отточенные ножи, обёрнутые в промасленную бумагу. Роман уже из принципа ещё минут десять
мучится со своими ножами, потом берёт отвёртку и перекидывает их.
После работы Кармен всё ещё виновато подходит к нему:
– Сегодня твоего Сашкоо из садика мама заберёт, – сообщает она, – и мы можем сразу ехать на
речку, всё чистое я взяла с собой.
– А я не взял. Мне всё равно надо домой сначала заскочить.
На подстанцию они едут уже только вдвоём – Дулма сегодня заонята. Пока Роман скидывает в
сумку полотенце, мыло, брюки, рубашку, Тоня осматривает большую комнату.
– А все-таки, у вас не очень уютно, – замечает она, – знаешь, эти обшарпанные стены… Нина
приедет с ребёнком, надо чтобы всё было чисто и красиво…
– Конечно, неуютно, – соглашается Роман. – Мы собирались обои наклеить, да так и не
собрались. А одному неудобно.
– Так я тебе помогу, – предлагает Кармен. – Сейчас нам, конечно, не до того, но если будут
дожди, и стрижку отменят, то мы оклеим.
– Да ты что! – даже смущается Роман. – Как ты можешь делать это в доме, где живёт другая
женщина?
– Ну вот. . А ты ещё говоришь о каком-то новом взгляде на всё…
* * *
Дождь, как по заказу Тони, приходит через три дня. Впрочем, как бы и не дождь, а так – какое-то
нечаянное ночное недоразумение. Мелко посеял и перестал. Но чабаны, не ожидавшие подвоха,
не успели загнать в укрытие отару, намеченную для стрижки. С рассветом погода, словно
извиняясь за свой ночной казус, выдаёт ясное тёплое утро, а шерсть на овцах всё равно слишком
мокрая – в тюках загорит. Пока зоотехник ходит и растерянно щупает шерсть на всех овечках,
которые только попадаются под руку, женщины, уже переодетые в рабочее, ждут, сидя на своих
372
столах и болтая ногами, как молоденькие девчонки. Время затягивается, всем становится
понятным, что стрижке сегодня каюк. Роман, воспользовавшись перерывом, чистит и смазывает
машинку.
– Даже обидно, – говорит Тоня, подсаживаясь рядом, – сейчас мы разойдёмся по домам, и я
целый день буду без тебя. А, может быть, пойдём обои клеить?
– Но у тебя же, наверное, своих дел накопилась целая туча, – возражает (или как бы больше
делает вид, что возражает) Роман.
– Ну что ты! – ласково упрекает она. – У меня теперь одно дело – как можно больше быть
