рядом с тобой. Всё остальное – мелочи.
Тогда он собирает в рабочую сумку инструменты, идёт к мотоциклу. Кармен уходит переодеться.
«Кубанец» за стригалями ещё не подошёл, женщины, видя их сборы, сидят, посмеиваясь. Ну и
ладно, что хотите, то и думайте… Теперь уж всё равно…
Пока Роман разводит клейстер, Тоня в этот раз уже по-деловому и чуть по-хозяйски
осматривается в комнате. Замедляется перед фотографией Нины на книжной полке.
– Хорошо, что ты не убираешь её, – замечает она, – значит, всё, что ты говоришь – правда. Если
бы убрал из-за меня, то я бы засомневалась. Но ты не подыгрываешь мне, и это хорошо.
– Удивительно, – говорит Роман, – в наших новых отношениях постоянно открывается что-то
неожиданное, непривычное.
– Я теперь иной раз и сама себя не понимаю, – признаётся Кармен. – Вот приехала сейчас
сюда, в дом, где живёт другая семья, а правильно ли это? С общепринятой точки зрения это
вообще, не знаю что…
– А, по-моему, правильно.
– Ну, если ты так считаешь, то и у меня сомнений нет. Мне ведь искренне хочется помочь тебе
обустроиться. Знаешь, как мне нравится сейчас думать о тебе! Раньше я даже не понимала, что в
заботе может быть радость. Ох, как много ты мне даёшь! Как хорошо, что ты есть. Мне кажется,
что если бы не ты, то вся жизнь проходила бы от меня в стороне. Я теперь живу совсем иначе и
совсем иным. Всё лучшее, что я сейчас имею в жизни – от тебя. В тебе я нахожу всё, что я искала
в мужчине с самой юности. Мне хочется узнавать тебя и узнавать.
Стены в доме высокие, Роман со стула едва достаёт до потолка. Сначала неровную,
шероховатую поверхность оклеивают газетами.
– Ты так тепло и проникновенно говоришь, – замечает он, глядя сверху. – А тебя не смущает, что
у меня есть жена?
– Нисколько. Когда ты говоришь о жене, то мне почему-то кажется, что говоришь и обо мне. А
когда говоришь обо мне, то и она будто предполагается где-то рядом. Вот как это понять? Я ведь
сейчас осознаю, что мы этот порядок наводим и для неё. Когда из роддома пришла я, то у меня не
было ни отдельной квартиры, ни мужа. И если всё это есть у Нины, то я счастлива за неё. Мне
кажется, что эти обои я клею в какой-то степени и для себя.
– А вот интересно, – как бы испытывая её, спрашивает Роман, – у тебя нет ощущения
неравенства между нами: у меня две женщины, а у тебя один мужчина – я?
– Так ты же – никто другой! – смеётся она. – И при чём здесь это? Зачем мне это равенство? К
чувству оно не имеет никакого отношения.
Работа продолжается весь день. Несколько раз Роман подходит к Тоне, обнимает, касается
губами щеки. Ей приятно, но всякий раз она мягко ускользает.
– Здесь нельзя…
А он и сам понимает, что почему-то нельзя. И не настаивает.
Уже в сумерках он отвозит Тоню домой. Как на грех, стадо коров в этот день чуть запаздывает, и
многие хозяйки (есть там и стригальщицы) в ожидании его, сидят, щёлкая семечки, на лавочках
ближе к окраине села. Интересно было бы послушать, что говорится на этих лавочках вслед
старому, синему мотоциклу.
Однако провезти Тоню на мотоцикле – это одно, а открыто в её дом не войдёшь. И мотоцикл,
оставленный перед её подъездом – это тоже вроде наглого вызова общественному мнению.
Приехав домой, Роман загоняет мотоцикл в гараж, а потом, чуть попозже, повторяет путь до Тони,
только уже, как пеший шпион.
Она его ждёт. От неё пахнет стрижкой – этот специфический запах не убиваем никаким мылом.
Конечно, и Роман пахнет так же. Их чувства и отношения замешены на этих запахах, на оре отары,
который и ночью продолжается в их ушах. Таков пикантный привкус их союза.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ
Горячая работа
373
Бракёром или контролёром, следящим за качеством стрижки, работает крупная, симпатичная
своим круглым лицом, но как будто не совсем конкретно сложенная бурятка Рита. Правда, к
собственному сложению она совсем безучастна. Живя одиноко, с двумя маленькими детьми, Рита
заявляет, что больше ей никто не нужен. Выполняя обязанность бракёра, она ходит вдоль рядов
стригалей и, наблюдая за их работой, делает необходимые, но почему-то всегда едкие,
раздражающие всех замечания. Она же выпускает из загончиков остриженных овец, и когда они
белой прыгающей вереницей пробегают мимо, Рита отмечает порезы и недостриг (места с
оставшимися клочками или с высоко снятой шерстью). Цепкий взгляд Риты замечает все мелочи, и
потом её блокнотные пометки ощутимо роняют зарплату стригалей. Конечно, рабочим не
понравился бы всякий бракёр, но Рита – это нечто особенное. Власть, видимо, не только кружит
голову, но и винтом поднимает Риту вверх, так что не смотреть на стригалей свысока и даже чуть
презрительно она уже не может. Печально и то, что этот процесс, кажется, прогрессирует. Её
замечания становятся всё ядовитей и изощрённей. И, главное, она постоянно на месте, у неё нет
никаких отлучек, болячек, перерывов.
– Вот она достала нас всех так достала, – говорит Кармен в один из перерывов, пока на стрижку
загоняют новую отару овец. – Хоть бы ногу себе вывихнула или что… Или на крайний случай понос.
