рокот обильного дождя: вокруг дома шумят потоки воды, катящееся с пологого склона.
Выйдя утром на крыльцо, Роман чувствует, что от свежести, от размоченного, некрашеного,
промытого дерева кружится голова. Воздух столь прозрачен, что, испытывая его, хочется
посмотреть в бинокль: далеко ли видно? Ох, и вправду далеко. Наверное, будь этот бинокль
посильнее, то на берёзах на другом берегу Онона, всё же не сгоревших по весне, можно было бы
рассмотреть каждый отдельный листочек. Из всех звуков слышно лишь чириканье воробьёв где-то
на проводах подстанции. И ни звука из села. Умиротворено всё: воздух, зелень, сама жизнь.
Окинув в бинокль окрестные сопки, Роман находит на одной из них отару овец. Так близко от села
могут держать лишь отару, пригнанную на стрижку. Ночью она, конечно же, промокла, и теперь
чабаны, делая отчаянную попытку высушить её, держат повыше на ветерке. Однако старания их,
383
пожалуй, напрасны. Если отара и просохнет вверху, то гнать-то её все равно придётся по высокой
мокрой траве в низине. Потому-то и на стрижке сегодня покой и тишина. Буда Будаевич обычно
приезжает на работу пораньше, чтобы проверить сторожа, но сегодня там не видно и его
мотоциклетика – КАшки. Двери будки, в которой обитает Штефан, закрыты: пора бы уж и ему
подышать свежим воздухом.
С удовольствием предаваясь неспешным детальным наблюдениям, Роман слышит, что
Смугляна готовит на кухне завтрак, очевидно думая, что ему нужно идти – откуда ей знать все эти
тонкости с шерстью и дождём? Нет, сегодня он останется дома. Только вот Штефана жалко.
Сейчас они начнут утренние чаи тут распивать, а тот, похоже, будет в своей будке сидеть голодным
весь день: ему там и чай не на чем сварить – кухня на стрижке закрыта.
– Работы сегодня не будет, – сообщает Роман жене, – овцы мокрые. Я сейчас схожу за нашим
венгерским другом. Пусть хоть чаю придёт попить.
– Неудобно, – пугается Нина, – у нас не прибрано. Машка вчера всё пораскидала.
– Ну ничего, пока я хожу, ты немного приберёшь.
Ах, ну что это за утро! По мокрой траве можно, конечно, идти в резиновых сапогах, а если
наоборот: накинуть плетёнки на босу ногу, подвернуть повыше гачи мягких тренировочных брюк и
шагать так? Ноги в траве намокают мгновенно, плетёнки сочно хлюпают. А ведь эта дождевая вода
на разнотравье забайкальской степи не может быть просто водой – наверняка она обладает кучей
всяких лечебных свойств. Удивительно: лицо и плечи припекает солнце, а ноги ещё в ночной
влажной прохладе.
За дверью будки тишина. Роман стучит кулаком.
– Открыто, – тут же отзывается Штефан, видимо, уже издали слышавший шлёпанье его
плетёнок, похожее на шлёпанье ласт.
Разбухшая от влаги дверь поддаётся не сразу – разлипается лишь от сильного рывка. Штефан,
запаянный в будке, не только голоден и холоден, но ещё весь мокрый и без курева. Эта старая
халупа прочна лишь на вид, а на самом деле – то же решето. За ночь она профильтровала столько
дождя, что вода на каждом шагу выжимается из проседающих досок пола. Штефан лежит на
длинном ящике, заменяющем ему кровать, на мокром матрасе, высунув из-под сырого покрывала
свой красный нос с большими южными ноздрями. Бог ты мой, да какая там сберкнижка с великими
тысячами, которая, якобы пылится у него дома! Да для того, чтобы с таким овечьим смирением
лежать под этим мокрым тряпьем, надо сидеть на основательной жизненной мели. Больших денег
у таких людей обычно не бывает. В этом смысле он чем-то похож на Митю Ельникова (дай Бог ему
здоровья), когда-то подарившего велосипед. Можно ли представить Митю богатым? Да ни за что!
Штефан лежит сейчас безучастный и равнодушный ко всему, и, кажется, это состояние привычно
для него. Он равнодушен даже к тому, что из-за дождя стоит работа, на которой он может
заработать деньги на дорогу в свою любимую Западную Украину, где сёла на дороге разделяются
лишь указателями. Хотя так ли уж хочет он, на самом-то деле уехать туда? Уж хоть бы возмутился
он как-то на эту погоду, что ли – всё было бы не так его жаль.
– Я за тобой, – почти приказывает Роман. – Идём завтракать к нам.
– Я не хочу есть, – чуть жалобно отвечает Штефан, – а если и хочу, то это не страшно. Могу и
потерпеть.
Роман озадаченно топчется в будке: сел бы, да некуда – всюду одна слякоть и мокрота.
– А зачем терпеть, когда можно просто пойти и позавтракать?
– Мне неудобно.
– Чего? Неудобно? Вставай давай – неудобно ему…
Уговорить Штефана удаётся лишь минут через пятнадцать, да и то обещанием сухой пачки
«Примы», забытой в комнате связи подменным электриком.
– Эта пачка лежит там на столе, – поддразнивая, говорит Роман, – и вся она такая сухая-
пресухая, ну прямо шелестит.
Штефан, вздохнув, поднимается с ящика, смотрит, куда бы наступить.
– Но как же идти-то? – бормочет он. – У меня и подарка никакого нет.
– Чего-чего? Какого ещё подарка? – изумляется Роман.
– Ну, у нас без подарков в гости не ходят. .
– Это, наверное, оттого, что редко ходят. А у нас ходят и так. Мы тут сами друг для друга, как
подарки.
Штефан долго, нудно, словно издеваясь, собирается. А надеть и в самом деле нечего: всё
слишком мятое, из рюкзака или слишком волглое.
