угостить их не могу. Целый день в промежутках между кормлениями мы стираем пелёнки, гладим,
моем полы, носим воду в вёдрах из столовой. Молока становится всё меньше. Вечером тошнит от
голода. Мама не приезжает. Надо скорей забирать от них Машку. Не хочу, чтобы она была у них.
Они почему-то не признают Федьку, как будто его ещё нет. А разве он виноват, что родился
раньше? Виновата я сама со своей чрезмерной психической нагрузкой, переживаниями… Ну да
ничего, и он вырастет не хуже других. Что природа не додала, восстановим сами: массаж,
гимнастика, прогулки, режим. С виду он хороший мальчик, мне кажется даже симпатичным.
Ручонки у него маленькие, но, видно, что форма их твоя. Даёшь палец, а он цепляется за него
пальчиками…»
Сколько в этих хорошо продуманных строчках намеренных деталек для возбуждения его
жалости и угрызений совести. Даже за всю свою «психическую нагрузку» и «переживания» она
намеренно винит лишь себя. Ну да ладно, ладно – пусть будет так. Главное, что она принимает тот
вариант жизни, что он предлагает ей и Тоне.
В Тоне после этого письма тоже появляется робость и сомнение. На другой день она приходит
на стрижку вялой и потерянной, работает спустя рукава: то идёт точить ножи, то сидит, отмывает их
в воде с содой, то без всякой причины заставляет наладчика регулировать машинку. Внутреннее
смятение лишает её физических сил. И на речке она купается сегодня с тусклым видом:
намылившись, окунается с головой, чтобы смыть мыло вместе с пылью и жиропотом овец, и на
этом купание окончено. Даже и говорить сегодня вроде бы не о чём.
380
Уже собравшись заводить мотоцикл, Роман берётся за руль и застывает, бесцельно глядя куда-
то на противоположный, такой же тальниковый берег. Кармен долго и пристально смотрит на него
со стороны.
– Мне почему-то хочется поссориться с тобой, – вдруг признаётся она. – Только причины не
нахожу. Может быть, нам лучше разругаться, а?
– Это ещё зачем? – очнувшись, спрашивает он.
– А иначе нам не разойтись. Ведь если хорошо подумать, то того, что ты предлагаешь, просто
не бывает. Это слишком необычно. Мне уже и сейчас трудно. Сегодня в обед Дулма мне так
сочувственно говорит: «И что же это у вас дальше-то будет?» Я от этого чуть было не разревелась.
– А чего реветь? Всё будет хорошо. Только вы верьте мне. Я хорошо представляю, как всё это
может быть. Наверное, тебе не понятно, как это я могу любить двоих? А вот могу, да и всё…
* * *
Дорога за семьёй оказывается нелёгкой, туда – из-за трудностей с билетом, обратно – от того,
что едут целым табором: сумки, узлы, маленькие дети. Невольно вспоминается дорога с Юркой,
закутанным в пелёнки из простиранных старушечьих трусов и рубах. Вспоминается не только
неудобством, а ещё и состоянием нервного озноба, который, пусть и другого характера, есть и
сейчас. В редкие, спокойные от детей минуты на вокзале, в поезде или в автобусе Роман подробно
раскладывает жене всё о Тоне, про их работу на стрижке, о том, как старательно она учит его
стричь. Эта дозированная дорожная исповедь удобна тем, что позволяет говорить обо всём
обыденно и не ошарашивать всем сразу. Однако и мелочи не стоит упускать. Всевозможные
сплетни лучше обезвредить заранее – сразу выработать против них своеобразный иммунитет. Но,
в общем, его «введение в тему» как шаги на цыпочках. Настроение жены требуется чувствовать
как пульс. Хорошо бы выстроить в ней естественную, внутреннюю доброжелательность к Тоне. И
потому при малейшей тени недовольства жены он тут же переключает её внимание на что-нибудь
другое. Так он обычно делает с Машкой, но, кажется, на ребёнка похожа любая женщина. Жаль,
что отвлекать-то её особенно нечем: сельских новостей не густо, телевизор он в последнее время
не смотрит, радио не слушает, некогда и читать. Остаётся лишь история про нового человека –
Штефана – и их отношения с Ритой.
О ремонте, сделанном вместе с Тоней и о большой уборке дома, сделанной с ней же накануне
отъезда, лучше умолчать – пусть это будет сюрпризом. Хочется надеяться – приятым.
– Я сделаю всё так, как ты хочешь, – уже на подъезде к Пылёвке коротко повторяет Смугляна
то, что уже говорила раньше, – хорошо должно быть всем, а не мне одной.
Ну что ж, это уже что-то… Пусть и дальше будет так …
Уже на веранде жена обнаруживает необычную чистоту и порядок, которого при ней не было –
на это ей всегда не хватало времени. А войдя в большую комнату, она и вовсе растерянно
останавливается. Стены с красными узорными обоями выглядит незнакомо, привычные вещи тоже
будто чуть чужие.
– Когда ты успел? – удивлённо спрашивает она. – Тебе кто-то помогал?
Хотя надо ли спрашивать – кто? Нина лишь слегка вздыхает, тут же догадавшись обо всём.
– Конечно, Тоня, – тем не менее отвечает Роман, внимательно следя за лицом жены – только
бы не погасло на нём радостное удивление.
Смугляна, угадывая его ожидание, пытается сохранить улыбку. Невольно притронувшись к
новой, непривычной стене, словно желая освоиться по-новому, она тут же, как от холодной
плоскости, медленно отнимает руку: на этих узорах – следы ладоней другой женщины. Да,
