включает свет, отыскивает её фотографии, впивается взглядом. Так красива она всё же или нет?
Нет, не красива! А почему он сколько с ней живёт, столько и спрашивает себя об этом? Да потому
что этот вопрос не только о внешности. Красива или не красива – это значит правдива или не
правдива, свята или не свята, его или не его. И сейчас всё проясняется как никогда – ей достаются
все определения с приставкой «не». И сомнений в этом – никаких! Как можно было раньше не
видеть этого?! Если же говорить о её внешности, то вся её привлекательность всегда заменялась
обычным кокетством. А для мужиков это тот же клей. Так что как была она девяткой крестей так ей
и осталась. Выше не поднялась…
Заснуть не удаётся всю ночь. Всё какие-то мысли, чёрт бы их побрал! Утром первым хныкает
Федька, разбудив и сестрёнку. Не хочется, а надо начинать с ними весь обязательный утренний
ритуал.
Целый день Роман нервничает и даже кричит на детей. Их плач сегодня не трогает. Странно,
что ещё совсем недавно счастье казалось прочным, как железобетонный мост. А на самом-то деле
оно как воздух, как радуга. Почему-то прочное как самое хрупкое рассыпается быстрее всего. Как
это возможно, чтобы в его святой жене оказалось столько притворства и лжи? Как жить с ней
дальше? Как верить ей? Однажды на берегу Штефан утверждал, что нет такой женщины, которая
не смогла бы изменять. И тогда он, как об обратном примере, рассказал о своей жене. Что ж,
неплохой урок преподал ему венгр, как будто и сам не желая того. Как, наверное, неловко и стыдно
было Штефану выигрывать у него это их не заключённое пари. Вот так пример! Костяк жизни
скреплён узлами примеров и если эти узлы разрушаются, то разваливается вся жизнь, все её
устои. Тем более, что это не первый её обман. Был аборт, который она долго скрывала… (Зачем он
тогда вернул её, зачем пожалел?). Были письма от паренька из армии, когда они уже были вместе.
Разве не обманывала она тогда этого солдатика? В ней постоянно затаена вторая низкая натура,
внезапно обнажающаяся то в одном, то в другом месте. Ложь, которую она создаёт, похожа на
трясинное болото, на котором качается их жизнь. Какая уж тут святость…
– Да, Серёга, теперь я понимаю тебя, – вслух говорит Роман фотографии друга, стоящей на
книжной полке, не глядя туда, а просто зная, что она там. – Вот из-за такой же паскуды и ты
пострадал. Но меня этим не возьмешь! Я не из того теста.
В обед Машка опрокидывает на себя тарелку с супом – хорошо ещё, что суп уже остыл. Роман
вздыхает и молча стаскивает с неё всё облитое.
– А что, ведь наша мамка – дрянь? – вдруг неожиданно для себя говорит он дочке, завязывая
поясок на переодетом чистом платьишке.
Говорит, словно загадывая, что же она скажет: да или нет? Машка ведь всё равно не знает
смысла этого слова.
– Длянь, – вдруг соглашается дочка.
Роман пристыженно спохватывается, прижимает её к себе.
– Нет, нет, нельзя так говорить. Она же твоя мама.
– Моя мама – длянь? – переспрашивает дочка, радостно улыбаясь и, видимо, находя в этом
слове что-то забавное, особенно с тем мягким искажением, как это выходит у неё.
– Нет, нет, забудь, что я сказал. И никогда так не говори.
Во всех деталях вспоминая последние дни перед отъездом Нины, он и сейчас не находит в её
поведении чего-либо необычного или настораживающего. Такой уж он слепец! Но какая
притворщица она! Он так лгать не умеет. Конечно, он мучит её, но мучит больше правдой, чем
ложью. А если лжёт, то потом просто болеет от этого, изводя себя десятками оправдательных
доводов. Нине же обмануть как вздохнуть. Уж в чём-чём, а в этом-то женщина совершенней.
422
Рациональный мужчина пытается быть последовательным хотя бы перед самим собой, а женщине
с её эмоциями последовательность ни к чему. Женщине обманывать проще, можно даже сказать,
естественней, органичней. Вот почему Зинка, укравшая книгу, легко клянётся матерью, а Нина
легко соглашается на поездку к тётке в Казань, думая при этом о другом маршруте. Подлость на то
и подлость, чтобы не знать границ, не признавать друзей, жён, мужей – никого. Она
непредсказуема, как болезнь и всепроникающа, как старость. А главные носители подлости и
неискренности – женщины. Вот что печально…
…С самого тёмного утра в пространство вокруг дома был влит густой туман, который теперь
тает и светлеет. Накормив детей, Роман бесцельно бродит по ограде – квадрату – штакетником
огороженной степи, чтобы хоть как-то развеять боль, однако сердце тянет всё так же, если не
сильнее. И никакое время его, оказывается, не лечит. Комнатные тряпочные тапочки уже хлюпают
от росы, лицо окропляют мелкие капельки тумана. В стороне села туман, оседая клоками, остаётся
и в низинах, и на вершинах сопок. Но сегодня этой красоты будто и нет. В доме кричит Федька –
надо возвращаться к нему. «Кажется, призадержался я здесь, – холодно и отрешённо от своей
родины и от всей своей сегодняшней жизни с женой и детьми думает Роман, оглянувшись на
крыльце, – не достаточно ли и того, что я здесь прожил?» Но эта мысль какая-то как бы случайная,
почти не его, пришедшая неизвестно откуда.
