– Он уже уехал, доча, – говорит отец. – Дядя Мотя молочко нам привёз. Оно парное, тёпленькое
ещё. Сейчас я тебе в стакан налью. Так что давай-ка будем одеваться. Ах, и ты уже не спишь, –
говорит он Федьке, заглянув в его кроватку, – глазами лупишь и помалкиваешь. А вот тебе-то,
гражданин, я не доверяю. А ну-ка, давай быстренько на горшок, а то намолчишь тут у меня: что-то
уж сильно ты сосредоточен…
Уже заканчивая кормить ребятишек и поить их молоком, Роман снова слышит за окном
приглушённый бархатный рокот мотоцикла. Дочка, как маленькая обезьянка, стремительно
соскальзывает со стула и несётся к двери. Чего-то забыл он, или что?
– Знаешь, – говорит Матвей, заходя со счастливой Машкой на руках, – давай-ка сгоняем в
Октябрьск вместе. Одному мне как-то скучновато-то…
– Да я бы с радостью, – откликается Роман, – подстанция работает ровно, всё, вроде, надёжно,
а моих гавриков куда?
– Кэтрин с ними поводится, я уж договорился. Она сегодня не работает.
Погода с утра хоть и пасмурная, но тёплая. Небесами явно запланирован дождь. Катерина
настаивает, чтобы они надели телогрейки: ехать почти сто километров в один конец – продует, да и
всё. Матвей находит в сенях на «спичке» свой старенький простежённый ватник с заплатой на
локте, прохлопывает его об угол веранды, подаёт Роману. Тот надевает телогрейку и, специально
вытянув руки, смеётся – рукава едва не до локтя.
И снова в руках руль сердитой машины. Шоссе ровное, со свежими следами работы грейдеров,
так что почти до самого Октябрьска Роман не сбрасывает скорость ниже шестидесяти километров.
Матвей поначалу с беспокойством поглядывает из коляски на спидометр, но, убедившись, что
Роман вполне уверенно ведёт ходкий мотоцикл, уже расслаблено глазеет по сторонам, гордясь
своей машиной ещё на порядок выше обычного. А когда, уже с последнего подъёма, они видят
городок, открывшийся внизу, Матвей, отдёрнув рукав телогрейки, удивлённо смотрит на часы –
ничего себе, ну прямо как на самолёте!
В городке он показывает, по какой улице ехать, в какой двор свернуть. Роман сворачивает и
вдруг узнаёт этот двор.
– Знакомого зовут Константин, и живёт он на четвёртом этаже, – говорит Роман.
– А ты откуда знаешь? – удивляется Матвей.
– Мы приезжали к нему с отцом за запчастями к «Юпитеру». Я тогда ещё маленький был.
– И запомнил? Ну и память. Так, может, вместе зайдём?
– Нет, иди лучше один, я здесь подожду.
Матвей уходит, оставив телогрейку в коляске, а Роман сидит, не понимая, почему ему не хочется
видеть этого Константина, который сказал когда-то, что они с отцом как негатив: один – белый,
другой – чёрный. Он хороший, в общем-то, мужик, катушку с проволокой тогда подарил… Но ведь
начнёт спрашивать, бередить. Не хочется этого.
И впрямь удивительно, что он узнал этот, сильно изменившийся двор. Главное, тогда здесь не
было детской площадки, сделанной в виде крепости, за стенами которой выставлены разные
сказочные персонажи из дерева. Там же – песочница с квадратным, обитым железом грибком,
скамейки, качели. Разминая ноги, Роман идёт к крепости, забыв скинуть свою кургузую телогрейку
(«как подстреленный», сказала бы в этом случае мать). Своё детство помнится какими-то
425
мелочами вроде занозистых досок с ослепительной и липкой слезой смолы, огородных грядок с
морковкой, камнем-валуном около дороги… Все эти мелочи доороги и волнующи, но ведь, по
правде-то, как-то уж совсем просты. А вот у детей, живущих здесь, воспоминания останутся
красивыми, более эстетичными, так сказать. Наверное, это очень важно, чтобы человека с детства
окружали предметы, развивающие фантазию. А что видят Машка с Федькой в их пустой ограде и в
безлесной, ковыльной степи? Не останется ли эта скудость и в их детской памяти?
Обследовав фигуры, Роман садится на сиденье поперёк горячего мотоцикла, продолжая
любоваться чудным деревянным городком, красивыми и, конечно же, удобными пятиэтажками,
выстраивающими прямоугольный двор. А ведь всё это стоит на той же земле, что и Пылёвка, в
которой целый воз дурацких проблем. В Пылёвке всё держится (а, точнее, не держится, а
существует) на неразворотливом директоре совхоза, на Ураеве, захватившим, по сути, всю власть
в свои загрёбистые руки, на вялом непьющем, но похожем на алкоголика парторге. Тут и
расстояние-то не более сотни пустых, почти незаселённых километров, а жизнь принципиально
иная.
Матвей суетливо и радостно приносит небольшой газетный свёрток, разворачивает,
демонстрирует с нескрываемым торжеством. На газете, прямо на орденоносном портрете Леонида
Ильича, – рыболовные крючки и мотки лески: всё это где-то по блату добыто Константином. На
катушке с её торца – иностранные буквы. Леска не то польская, не то югославская, не то ещё чёрт
знает чья!
– Ну, теперь-то я все крючки на удочках заменю! – решительно угрожает Матвей.
Что ж, если так, то – всё! Трепещите, ононские сазаны и караси!
Приобретение Матвея хоть и важное, но для оправдания такой длинной, значительной поездки
его как будто маловато. Они идут по магазинам: у Матвея в кармане пять рублей, у Романа –
