четыре: зелёная трёшка и жёлтый рубль. О серьёзных покупках, когда уезжали, как-то даже и не
подумали. Что ж, и просто поглазеть на разные интересные цивилизованные вещи – тоже не худо.
– Ты бы тоже себе чего-нибудь купил, – советует Матвей, – я-то хоть тут крючки приобрёл, а ты
скатаешься просто так.
– Ничего, мне и так интересно, – отвечает Роман, невольно заражаясь настроением детства,
когда они вот так же, только с отцом, бывали в городе.
В магазине кулинарии Роман и Матвей покупают пакет пастеризованного молока и две порции
плова, ссыпав его в один целлофановый пакет. Матвей с удивлением рассматривает мягкую
коробочку – маленькую белую пирамидку. Ну надо ж умудриться так ловко запаять молоко!
Особого голода у обоих, вроде, и нет, но надо же наполнить поездку какими-то событиями, новыми
вкусами.
Выехав из города, тут же сворачивают в березняк с редкими зеленоствольными вкраплениями
осинок и устраивают пикник. Плов едят прямо из мешочка, цепляя его кусочками бересты, запивая
по очереди молоком, которое как будто даже вкуснее настоящего, прямо из-под коровы.
Небо, однако, хмурилось сегодня не зря. Незаметно, с мягким рассеянным шумом наплывает
редкое, будто звуковое, облако дождя. Капельки сеются на листья и, скопившись в большие
прозрачные шарики, сливаются, шлёпаются в прошлогоднюю полуистлевшую листву, в мягкий,
пышный, вспыхнувший запахом мох. Этот новый лёгкий шум, наполнивший лес, не тревожит, а,
кажется, лишь добавляет тишины и покоя. Ароматы леса напоминают обоим, что они-то, можно
сказать, степняки. Вот почему сейчас их тут так пьянит и усыпляет.
На обратном пути под дождём кажется, что навстречу хлещет не каплями, а иглами. Лицо и
голые руки от этого горят, как от огня, грудь пробивает насквозь. Однако на подъезде к Пылёвке
мотоцикл выскакивает вдруг на совершенно сухую дорогу. Даже оглянувшись от неожиданности,
они отчётливо видят, с какого места за мотоциклом снова поднимается клубящийся пыльный
столб. Дождя здесь не было и нет. Вокруг всё так же хмуро и серьёзно, а влаги – хоть бы капля.
Катерина, встретившая мужчин у ворот, с недоверием смотрит на них, едва не до нитки
вымокших непонятно где.
– Да мы вон там, на въезде, остановились да вылили на себя по ведру воды, – смеётся Матвей.
Романа её озадаченность забавляет. Это в детстве казалось, что каждый дождь идёт сразу на
всём белом свете. Мир прост, но многомерен. Перенесись сейчас куда-нибудь на юг, и ослепнешь
там от красок, одуреешь от запахов. В этом мире все рядом: дождь и пыль, душевный гнёт и
свобода, ложь и правда, хорошая жизнь и так себе…
* * *
Под вечер, когда небо неожиданно прояснивает, кажется, специально для демонстрации
сочного, багрового заката, Матвей идёт к мотоциклу, чтобы отвезти Романа с детьми на
подстанцию. Но Федька, оказывается, уже спит.
– Не буди его, – вдруг как-то робко предлагает Катерина, – оставь у нас до завтра. Он
спокойный, не испугается. Да я к нему за день-то уже привыкла. С ним хорошо…
426
Роман соглашается, тем более что ночью сынишка спит, не просыпаясь. Матвей отвозит их
домой с Машкой. Первым делом Роман идёт к оборудованию. Там, слава Богу, всё нормально.
Потом, остановившись в ограде и подумав, что забот у него сегодня без Федьки в два раза меньше,
решает поболтать с Машкой.
– Иди-ка, доча, посиди со мной, – зовёт он, присев на чурку и пошлёпав ладонью по её
обветренной горбушке.
Роман рассказывает дочке о том, куда они ездили с «дядей Мотей». Машка слушает его на
удивление внимательно, не перебивая вопросами, словно это какая-то сказка. Однако
повествование заканчивается быстро. Дойдя в нём до детской площадки в Октябрьске, Роман
вдруг замолкает от неожиданной мысли. Давно уже, хоть и не очень уверенно, хотелось ему из
этой чурки, на которой они сейчас сидят, чувствуя её дневное тепло, вырубить какую-нибудь
фигуру. Правда, никак не мог догадаться, какую именно.
– Ну-ка, ну-ка, погоди, – говорит он теперь дочке, спуская её на землю.
Поднатужась, ставит чурку на попа. Да уж… То, что он хочет, – это не ковыряние перочинным
ножиком в коряжках, найденных на берегах Байкала и Ледяной. Плохо, что на высоком, почти в его
рост чурбане три глубоких запила «Дружбой». Однако их можно обойти. Интересно, что за лицо
может здесь получиться? Что подсказывает само дерево? Вот здесь могут быть глаза, здесь – нос,
здесь – борода. Похоже, это старик. Мудрый, весёлый старик. Несколько минут Роман намеренно
расфокусировано, как делал и раньше, чтобы найти общий образ, смотрит на дерево, на его
извивы, трещинки и вдруг оторопело обнаруживает, что воображаемое лицо совершенно
определённо смотрит прямо на него. Так бывает при взгляде в окно, когда в него кто-нибудь
заглядывает. Ты хочешь посмотреть вдаль, а лицо уже перед твоими глазами. Видение держится
лишь мгновение, а потом снова тает в дереве. Надо как-то зафиксировать образ, отчеркнуть его
основные черты, пока он помнится. Но как и чем? Роман бежит в дом, хватает со стола карандаш,
но грифель на почти серебристом, обветренном дереве не виден. Конечно же, лучше углём,
