состоять не только из одних личных проблем. «Спасибо тебе, Матвей, за эту поездку. Ты привёз
крючки, но я привёз куда большее. Мой «крючок» цепляет меня за саму жизнь».
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Триста быков на острове
Нине по всем подсчётам и расчётам пора бы уж и приехать, но теперь, когда в душе всё более
или менее улеглось, её приезд не особенно и волнует. Ну, поднимается, конечно, некая не очень
высокая волна ожидания, похожая на пологую пыльную дугу, которую рейсовый «ПАЗик» вздымает
за собой, въезжая на сопку, но потом, когда автобус, не останавливаясь, скатывается к селу, вместе
с ним сразу на целые сутки уезжает и ожидание: не появилась сегодня жена – и не надо. Чего
теперь волноваться? Особенно, если ты ещё два раза побывал у Риты и ещё два раза выслушал
ту же историю про Штефана и Нину. Предстоящая встреча с женой, многократно пережитая и
проигранная в воображении по ролям, кажется даже скучной и затёртой. Он сделает просто:
усадит её перед собой и, глядя в глаза, объявит, что знает абсолютно всё. И тут интересно то, как
она будет при этом выглядеть, как будет смотреть? Или другой вариант: он встретит её молчанием
и не проронит слова до тех пор (хоть целый месяц), пока она не заговорит правдиво. Но, пожалуй,
второй вариант не очень хорош. Нехорош тем, что его не выдержать самому.
В последнее время Серёга в сны не заходил, видимо, ждал, пока страдающая душа друга
немного угомонится, зато сегодня они проходят с ним сквозь целую анфиладу снов, как бы
пропущенных в другие дни.
– А я ведь в Москву еду, – сообщает Серёга, когда они вдруг оказываются сидящими на кухне за
столом.
– Зачем? – с удивлением спрашивает Роман.
– Ты разве не слышал, что я музыкальную премию получил?
– Вот это да! И за что?
Серёге в его радостном удивлении видится насмешка.
– Ты что же, думаешь, мне не за что её получить? – с некоторой обидой спрашивает он.
– Да что ты! Я ведь и в правду ничего не знаю. До Пылёвки эта новость ещё не доползла…
Уже заканчивая фразу, Роман понимает, что он во сне. Но и просыпаясь, продолжает
прикидывать, что за премию получил друг? И тут, ещё не совсем выкарабкавшись на плоскость
реальности, Роман погружается в новый сон. Бродя с Серёгой по какому-то городу, кажется, по той
же Чите, они оказываются у дома его двоюродной сестры, только не Голубики, а какой-то другой,
которую Роман не знает. Сестра тяжело переживает смерть брата. Для того-то, чтобы сообщить ей,
что Серёга жив, они и приходят сюда. Время, однако, уже к ночи, и Серёга говорит, что лучше
прийти завтра. Роман не соглашается – как это завтра? Да ради такой новости сестру можно и
разбудить. А вдруг завтра этот сон не приснится? Ведь тогда она ничего не узнает. .
Проснувшись и сев на постели, Роман некоторое время смотрит в сторону Серёгиной
фотографии на книжной полке.
– Мне опять приснилось, что ты живой, – по-настоящему вслух, сообщает он. – Верно говорят,
что друзей ценишь, лишь теряя их. Раньше я многие свои поступки сверял с тем, что об этом
можешь думать ты. Я всегда считался с тобой и с родителями. А теперь что? С родителями-то
понятно – там трагический случай, а ты? А ты – порядочная свинья. Ты ушёл сам, по своей воле!
Разве можно так? Это, знаешь ли, до такой степени нельзя, что я даже не верю в это. Я ведь хотел
на могилу к тебе съездить. Думал, увижу твою карточку на памятнике, землю, в которую ты зарыт –
тогда и поверю. Тогда и сны эти закончатся. Так вот – не поеду. Лучше в это не верить. Оставайся
таким, как есть. Обормот ты обормот! Дурак ты дурак!
429
И тут, уже опустив ноги с кровати, уже сидя, Роман снова засыпает, вернувшись, как ни странно,
в тот отсек сложного сна, где они говорили на кухне.
– Что? – переспрашивает Серёга, подняв голову (теперь он, оказывается, чистит ножиком
картошку для супа, который они собираются варить). – Хочешь знать, почему я повесился? Да
была у меня одна задумка… Я ещё раньше повеситься хотел, да мать жалко было. Я же за неё
вроде как отвечал. А после неё уйти стало легче. Вот и пусть отец пострадает теперь. Лучшего
наказания для него не придумать…
– Ну и задумка, – качает головой Роман. – Прямо детский сад какой-то – нехорошего папу
решил наказать. Не верю я тебе. Ты просто пытаешься оправдаться сейчас.
– А может быть, и так, – задумчиво соглашается Серёга, перестав работать ножиком, из-под
лезвия которого, раскачиваясь, свисает длинная кожура, – чего уж мне теперь-то строить из себя?
Теперь мне, покойнику, полагается быть искренним и прозрачным, как стёклышко. Так что, если по
правде, то я просто спился. Меня же всюду приглашали с баяном. И на каждой гулянке: выпей да
выпей. Вот и довыпивался – превратился в настоящую чушку. А подняться из этого свинского
состояния уже не смог. Твои доводы – помнишь, ты говорил: создать семью, построить дом – уже
не работали. На другой день, как ты уехал от меня из Лозового, я понял, что мне всего этого уже не
надо. Ну, правда, дрыгнулся я потом ещё разок, попытался выйти к нормальной жизни, да вижу, что
