Спасибо, что ещё хоть не прыгает, пачкая лапами, а только лижет голые лодыжки своим цепким и
колючим, как лист остреца, языком. Роман беззлобно отпихивает его ногой, обещая скоро
накормить, подходит к бочке, наполненной до последнего миллиметра, потому что бочка стоит
точно по уровню. Её поверхность поэтому чиста и неподвижна, как чёрное зеркало, и держится,
кажется, лишь силой поверхностного натяжения воды: ткни иглой и потечёт. Зачерпнув ладонями,
Роман плещет этим зеркалом в лицо. Вода прохладная, но мягкая на ощупь – дождевая же,
небесная…
А, собственно, если задуматься, то в чём виновата Нина? Да сунь в эту жизнь на отшибе любую
женщину, и у неё от встречи с первым же посторонним мужиком крышу снесёт. Живя здесь такими
вот «бабаями», от людей отвыкаешь настолько, что каждый новый человек вроде пришельца из
космоса. Так, может быть, и впрямь позволить ей всё: пусть влюбляется в кого хочет, пусть
изменяет. А с позволения это уже вроде бы и не измена. Зачем зацикливаться на какой-то
ревности и верности? Чего из-за этого переживать? Почему одному человеку бывает плохо как раз
от того, от чего другому хорошо? Какое право имеешь ты на жизнь другого человека и на всё
приятное, к чему его влечёт?
Отойдя с мокрыми руками и окончательно проснувшимся, прояснившимся лицом от бочки,
Роман присаживается на влажную дощатую обшивку завалинки. Что же, значит, прощает он её? Но
разве такое прощается? Её тяга к другому мужчине понятна, это оправдывается унылостью их
жизни. Но чем оправдывается подлость, обман, притворство!? И ещё вопрос: от чего идёт его
решение простить? От обычной скуки здесь? От того, что одному уже просто невмоготу? То есть,
выходит, от собственной слабости?
Ответить на эти вопросы определённо Роман не может. Но, может быть, определённость тут и
ни к чему? Может быть, жить нормально – это и значит жить в таком нескончаемом сумбуре?
Жизнь не обязана быть постоянно ровной и счастливой… Вот если принять такую позицию, то
тогда всё правильно и хорошо.
Управившись с детьми, с собакой и делами на подстанции, Роман принимается за фигуру
Хоттабыча в гараже. С полчаса поработав молотком и стамеской, догадывается – да ведь такую
массу дерева стамесочкой неделю вынимать. Тут для начала топором не мешает потюкать. Давно
уж собирался он смастерить топорище к большому новому топору, а теперь берётся за него не
раздумывая: выстругивает и ставит рукоятку, потом идёт в МТС, чтобы отточить острие на наждаке.
Туда идёт, ведя за руку дочку, которая сегодня почему-то не хочет оставаться дома, а по дороге
обратно берёт уже уставшую Машку на руки. Так и шагает по степи: в одной руке ребёнок, в другой
– большой топор. Странный, однако, получается портрет.
Дома, поправив топор оселком, набрасывается на работу. Быстро разогревшись и вспотев, он
скидывает рубашку, рубит долго, с азартом, без передыха, словно прорубаясь к увиденному
однажды старику для спасения того, и останавливается лишь от боли в левой ладони, на которой
обнаруживает вдруг большую водянистую мозоль. Роман смотрит на этот пузырь как на какую-то
нелепую новость, отквасив губу. Что это ещё за нежности?! Ручки уже, прям, как у барыни.
А в мыслях – деревянные фигуры из Октябрьска. Подумаешь, стоят там какие-то отёсанные
столбы, которые всего лишь кого-нибудь напоминают: немые спины, ноги, головы. А вот его старик
каждому что-нибудь скажет. Всякий человек, проходя мимо, почувствует на себе его лукавый,
насмешливый взгляд. Ведь это здоорово: вырубить фигуру и поставить её где-нибудь так, чтобы она
начала жить сама по себе. И потом в любое время, когда ты будешь есть, спать или ехать на
мотоцикле, твоя фигура будет улыбаться, работая на разных людей. Работать постоянно. Вот,
оказывается, что такое искусство. Чудноо…
* * *
431
Проснувшись, Роман сразу включает транзисторный приёмник: в этот ранний час там обычно
идёт концерт для сельчан с нормальными, можно сказать, традиционными песнями. Диктор,
говорящий умильным тоном «послушайте, пожалуйста, концерт для сельских тружеников», уже
привычен – не иначе раньше он работал воспитателем в садике, потому что и с «сельскими
тружениками» говорит, как с детьми. Правда, если он для разнообразия произносит фразу «А
теперь послушайте концерт для работников агропромышленного комплекса», то его голос
наливается тяжёлым чугуном.
Роман, потягиваясь, подходит к окну и видит там такую же картину, как и вчера утром. Ночью
прокатился ещё один сильный ливень. Почему-то опять ночью… А ведь, если вдуматься, так этот
покой с неподвижными топольками и травинками обеспечен балансом громадных напряжений.
Вселенная не может жить в полсилы, и мерцающие небесные звёздочки, которыми нам приятно
любоваться, содержат в себе титаническую мощь. Всё вокруг напряжено, всё по-своему мучится.
Что такое дождь, как не плач, не самоочищение природы, не сброс её напряжения? И, наверное,
это правильно, что самые мучительные, обильные слезы случаются по ночам, в полной темноте,
когда маленькую бедную Землю никто не видит из Вселенной (если только там есть чьи-нибудь
