глаза). Как тревожно на Земле в минуты ночных ливней, как отчётливо, чисто и осознанно
чувствуется течение жизни: мучительное, радостное, фронтальное. С каким умиротворением,
подобно новому цветку, вскрывается мир поутру после своих успокоительных ночных слёз! Как
сильно хочется жить утром!
С биноклем в руках Роман присаживается на крыльце, оставив распахнутыми новому воздуху и
двери веранды, и двери дома. Поле около села почти сплошь заплавлено серебристой фольгой
воды – лишь там да там остаются на ней мелкие островки да пучки зелёного тальника. В таком
воздухе видно очень далеко, и популярная забайкальская песня из приёмника, прихваченного
сюда вместе с биноклем, словно освящает всё это раздольное пространство каким-то особым
чувством родного:
А ведь всю эту картину лучше всего видно c соседней, более высокой сопки. Может быть,
завести мотоцикл да влететь на неё с разгону? Однако в такую грязь высоко не взлетишь, да ещё и
ребятишек разбудишь тарахтением мотоцикла. А если пробежаться? Вот она, причина возобновить
забытые пробежки, на которые в последнее время не хватает желания. А если подумал, то дальше
лучше не раздумывать.
Бежит Роман босиком, вода летит во все стороны, брюки мокрые до самых колен. На сопку
взбегает, вспотев и запыхавшись. Чтобы смотреть в бинокль, надо сначала успокоить дыхание,
однако отсюда и без бинокля видно, что вода уже в селе. Несколько домов в низине ошарашенно и
беспомощно стоят теперь уже как будто в самой протоке. Водное пространство между ними
нарезано заборами огородов. На крайней улице – суета. Люди вывозят на тракторных тележках
свиней, тянут на верёвках упирающихся телят. Конечно, ничего радостного в этой суматохе нет, но
и ничего трагического – тоже. Всё обойдётся, жертв не будет, люди вернутся через какое-то время
в дома. Потом будут ремонты, выписка стройматериалов со склада Катерины, и просто воровство
его. Всё разрушенное поправимо, не смертельно.
Панорама тихого, чистого и чуть озабоченного сегодня мира завораживает. Нечто похожее
сейчас и в панораме собственной души. Там тоже есть проблемы, там тоже свой потоп, но если
взглянуть на него с такой же философской сопки, то ничего крайнего нет и там. Уж чего только не
было в его жизни, но всё оказалось пережитым или переживаемым. Этим утром собственная жизнь
кажется похожей на кристаллическую сетку, из которой горечью, как прозрачным ливнем, вымыто
всё тяжёлое и лишнее.
В обед приезжает Матвей. В селе из-за наводнения нервное, взбудораженное настроение, и
Матвей, заразившись им, решает на всякий случай проведать Мерцаловых, хотя подстанцию
может накрыть лишь разве что всемирный потоп.
Матвей рассказывает, что где-то на одном из островов Онона, не видимом из села, осталось
триста быков. Иногда их гоняли туда пастись, но, оставшись на острове, быки за неделю, пока
держится высокая вода, съели всю траву до земли. И теперь совхоз ждёт военных с амфибиями,
чтобы спасти голодных животин. А другая новость такова, что в обоих магазинах села запрещена
продажа водки и вина. Это чтобы пьяные не тонули.
– А лучше бы, как продавали, так и продавали, – говорит не пьющий Матвей.
– Почему?
– Да пусть бы эта лишняя алкашня перетонула…
432
…Нину Роман замечает уже в такой близи от подстанции, что можно рассмотреть лицо. Она
идёт, оглядывая дом и счастливо улыбаясь. Но сейчас, видимо, по контрасту с этой её улыбкой,
вспоминается, как она в узкой юбке и с тем же чемоданчиком убегала семенящими шажками от
дома по игривой светящейся росе.
Он встречает её с равнодушной улыбкой, с нажитым и одервеневшим за последние дни
достоинством. Встреча обходится без объятий и даже без всяких прикосновений. Смугляна
выказывает робкий, ищущий поддержки порыв, но Роман смотрит вбок, пуская этот порыв
рикошетом куда-то в сторону МТС к будке Штефана. Целуя и лаская детей, кричащих и визжащих
от восторга, Нина успевает смотреть на него с обидой и недоумением. Он теперь какой-то чужой,
отдалённый, да ещё и не бреется, с бородой. Доконали его, видно, дети – даже побриться некогда.
– Ну и как море? – спрашивает Роман, неожиданно и внимательно взглянув ей в лицо.
И тут же замечает: вот оно море – здесь. Мимолётной волной плеснув с её лица, оно тут же и
уходит в это лицо, как в песок. Да, есть там и море, и соль воды, и горячий песок, и мужчина рядом.
– Какое море? – удивлённо спрашивает она. – При чём тут море?
– Да это я так, – усмехается Роман, убеждённый в достоверности того, что считано с лица. – Я
хотел спросить: как путешествие?
– Ой, как здорово всё было! Как здорово! – вспыхнув, отвечает она, тут же с готовностью
забывая обиду. – Казань меня потрясла! Я так тебе благодарна!
Метнувшись к чемодану, она под восторженный Машкин визг, выкидывает оттуда покупки, пока
не находит главного – пачку фотографий на самом дне. Роман садится, вяло и растерянно
рассматривает их:
Смугляна
там на фоне разных, судя по всему, казанских
