не тяну. Напился как-то снова вдрызг и осознал, какое я ничтожество, понял, что жизнь свою я
непоправимо запортачил… Так запортачил, что заново её не начать. Её проще зачеркнуть… Вот
так-то… А папку своего мне всё равно хотелось проучить…
Очнувшись уже в который раз за утро, Роман осматривается: он-то сидит сейчас в комнате, а во
сне они с Серёгой были на кухне за закрытой дверью. И там, кажется, ещё не погас его грустный
голос. Откуда эти Серёгины мысли и рассуждения? Не сам ли он придумывает их за него?
Со снами вообще происходит что-то странное. Некоторые пробуждения похожи на выход из
некоего надреального измерения, с иными параллельными событиями. Полностью эти долгие
объёмные сны не восстанавливаются, но ощущение достоверности иной жизни вполне реально. А
может быть, сон – это не просто сумбурный перепросмотр прежних событий и ощущений, а
создание какой-то новой нематериальной реальности? Или, может быть, сон – это некий зыбкий
мостик, соединяющий нас с каким-то наджизненным духовным пластом, который давно уже
существует?
Поднявшись с дивана, Роман стоит, потягиваясь, включаясь в материальную ощутимость
предстоящего дня. Тишина заставляет взглянуть в окно. Утро сегодня столь самодостаточное и
спокойное, что кажется, будто каждая травинка в ограде встыла в пространство. Мир как напоказ,
как на фотографии замер в своём самом прекрасном пиковом мгновении. За окном все мокрое: и
трава, и ослепительные листки топольков. То ли это обильная роса, то ли след ночного, волной
прокатившегося дождя. Неподвижность эту хочется даже специально проверить, испытать. Однако,
сколько ни вглядывайся в какой-нибудь самый чуткий, как ниточка стебелёк, он незыблемо
недвижен. Будь недвижен куст или ветка – это ещё понятно, но чтобы окаменело стояли эти
ниточки, эти листики на своих нежных стерженьках! Кажется, в этой тишине слышно, как приходят
мысли. А мысли совершенно неожиданные и ясные: «Нет, мне её не выгнать… Не смогу… Слишком
много с ней пережито всего. А дети… Хотя, если такое прощать, то мир рассыплется в пыль,
полетит в тартарары. А, может быть, напротив – именно тогда-то и возможны будут порядок и
гармония?»
Выйдя на кухню и взглянув в сторону села, Роман невольно открывает рот: ононская протока
разлилась, отхватив себе большущий луг. Какая тут роса, какой дождик! Ночью был сильнейший
ливень, который он не слышал, далеко уходя в свои сны. На дороге к МТС раскорячились
несколько буксующих машин. Эта картина с яркими блестящими машинами на зелёном лугу
кажется даже красивой, но сколько матов вложено там сейчас шоферами во всё на свете: и в
дорогу, которую никак не отсыплют нормальным грунтом, и в директора, который как раз сегодня
почему-то никуда не едет на своей коричневой карете. Хорошо, если бы он поехал да побуксовал –
хотя бы посмотреть на него!
Как-то особенно тонко и жалостливо, с какой-то обидой, вынесенной из сна, плачет Федька.
Роман входит в спальню. Федька весь мокрый, простынка, постеленная на клеёнку, просто хлюпает
под ним.
– Ну ничего, ничего, – ещё более душевно теплея, говорит Роман, видя его счастливую рожицу,
– давай-ка, будем вставать, твоя утренняя программа выполнена ещё не вся.
Он стаскивает с тугих, с перетяжками, ножек сынишки колготки, выходит с ним на кухню, чтобы
не разбудить разоспавшуюся дочку, и держит своё милое, розовое со сна чадо над горшком. Потом
прямо голеньким положив Федьку на середину дивана, чтобы он мог вдоволь поболтать ручками-
ножками, включает чайник – пора готовить молочную смесь. Смеси в коробке не много – надо
будет съездить купить. С этой смесью в магазине просто беда. Её расхватывают старухи для того,
чтобы белить чай. Многие из них держат коров, так нет же – молочная детская смесь кажется им
430
вкуснее. Да она, кстати, и дешевле, чем сухое молоко, которое обычно больше покупают зимой,
когда коровы не доятся. Так вот, надо будет съездить…
Пока закипает чайник, Роман выходит на крыльцо. И как можно было не услышать такой
сильный ливень!? Теперь земля парит. За ночь она не остыла, холодная небесная вода лишь чуть-
чуть охладила её. В эти чистые утренние часы земля блаженно и расслабленно отдыхает,
умиротворяя всякую человеческую и не человеческую душу, одаривая утренней свежестью,
красками, покоем. Как обижаться на кого-то в такое утро? Да в такие мгновения возьмёшь на себя
и вину своего врага – лишь бы не было на этом свете вовсе никакой вины.
Под крышей стоит цинковая ванна, наполненная через край. Хорошо бы взглянуть и на бочку с
другой стороны дома, в которую настроен жёлоб из обломков шифера. Ноги разъезжаются по
грязи, следы остаются длинными и кривыми мазками. Не дойдя до бочки, Роман останавливается и
глубоко, впитывающее вздохнув, смотрит на мокрую траву, в которую не хочется лезть в комнатных
тапочках, на топольки, на кучу досок, меж которых пробиваются высокие язычки остреца. Из будки
вылезает кудлатый Мангыр с одним подмоченным боком, потягивается, зевает и виновато машет
тяжёлым, свалявшимся хвостом, словно прося прощения за недосмотр, случившийся в природе.
