«Победа» круто набрала скорость. Зарябила в глазах чугунная решетка сквера. Вихрем пронеслись мимо ставшее родным окно на третьем этаже, вывески гастронома и булочной, газетный киоск на углу. Пролетел дощатый голубой забор стадиона. Асфальт кончился. Тише пошла машина, тяжко проваливаясь порой в ухабы проселка. Мягко шипели по песку шины. Поплыл нескончаемый строй могучих сосен.
— Ну, будет… Довольно расстраиваться… — неожиданно перейдя на «ты», склонился к Лиде Пухович. — Выручим муженька из беды. А случиться это может с каждым.
Лидочка рассеянно слушала Бориса и не понимала ни его, ни себя, ни Петра и ни того, как она очутилась в машине.
— А куда мы едем? — глухо спросила она.
— Никуда.
Она зорко вглядывалась в Пуховича. Нет того — улыбающегося теплого человека. Что-то неприятное, прячущееся мелькает в его глазах. И как сквозь сон слова:
— Просто хочу дать тебе возможность прийти в себя, успокоиться.
Он помолчал, потом, решительно взглянул на нее, притянул к себе. Резко толкнув его в плечо, Лида выкрикнула:
— Остановите машину.
— Да что вы, — упавшим голосом промямлил он, — едем домой.
Сжав губы, Лидочка чужим, одеревеневшим голосом еще раз повторила:
— Остановите…
И вскинув кулачок, забарабанила по, ветровому стеклу.
— Ишь ты какой! — как бы удивляясь, сказал Яков Яковлевич, выслушав Андрея. — И значит, того… в кутузку…
— Соседи в милицию позвонили, ну и… — Андрей сгреб себя за воротник. — Понимаете…
— Да-а, — выдохнул Груздев, — история некрасивая. Очень некрасивая…
Яков Яковлевич поглядывал на украшенное густым синяком подглазье Андрея и прятал под ресницами осторожный смешок.
— Так ты того… — отпуская Андрея, приказал он, — сор из избы не выноси. Мало ли чего спьяну случается.
— Знаю, не маленький, — угрюмо ответил Андрей. — Только вот за это, — ткнул он себя в подглазье, — за это с ним рассчитаюсь.
— Но, но, — строго цыкнул Яков Яковлевич. — Вырос уже из такого возраста. Я вот сам вас помирю. Еще дружками будете… Водой не разольешь. Ну, ступай.
«Кажется… кажется… — потирая подбородок, заулыбался Груздев, когда остался один. — Ключик под Петеньку есть! Хо-хо… Побранил — это списать можно на «молодо-зелено». Сам таким бывал. А вот как вытащу его из кутузки, так он меня век помнить будет».
И Яков Яковлевич привычным движением потянулся к телефону. Договориться с начальником отделения милиции, старым другом по охотничьим делам, не составляло труда. Похохотали оба над проказами юности, свою молодость вспомнили и приняли решение подержать Петра дня три для острастки, да и выпустить, не придавая делу гласности.
В цехе было сложнее. По указанию Якова Яковлевича табельщица могла бы числить Петра в отпуске. Однако Груздев понимал, что слухи о вечеринке гуляют по цеху и дойдут и до секретаря парторганизации и до предцехкома. Два дня он медлил, выжидая, но ни секретарь, ни предцехкома об Орлике не вспоминали. Тогда Груздев решил действовать сам. Приобретенная за тридцать лет работы привычка управлять людьми выручила его. Не щеголяя своим авторитетом и правами, задушевно, по-отечески, Груздев рассказал парторгу Приходько и председателю цехового комитета профсоюза Шурыгину о вечеринке и «печальной участи» Орлика. Вместе поломали головы. Прикинули и так и сяк. Обсудить Петра на собрании, как того требовал Приходько, Груздев не соглашался. Напомнил он и о направляющей спирали, и о том, что на должность начальника стана «270» Орлика рекомендовали дирекция и парторганизация, и что, в связи с этим, сейчас подрывать авторитет его перед рабочими нежелательно. И уговорил. На первый раз решено было ограничиться выговором с глазу на глаз.
Петр, переведенный из вытрезвителя в камеру заключения, шагал по ней из угла в угол. Шумная его компания с утра была выведена на работы, а его почему-то оставили.
В тишине и одиночестве все перебрал Петр в памяти. И радости и невзгоды свои. Как-то не мог он еще определить свое место в жизни. Глубокая уверенность под влиянием пустяковой ошибки сменялась колебаниями. А иногда и то и другое пропадало, и он чувствовал себя покойно и просто.
Но вслед за такой тишью и благодатью наплывал туман, все четко очерченное мутнело, уплывало куда-то. В работу механизма, составлявшего его собственное «я» и то, с чем и с кем оно соприкасалось, вступало сердце — до того не учтенная разумом сила. И нарисованные воображением традиционные истины сминались, жухли, опаленные страстью сердечного огня. Все заранее продуманные действия развивались неожиданно по-иному. Сердце вносило свои коррективы в проложенный умом маршрут.
Смолчи он тогда о зерне, о Яшиных «хлебных» деньгах… не было бы и драки… и вот этой камеры бы не знал… А не стерпел. Не мог иначе… Да… Да, не мог! Хоть старался не вмешиваться, раз другие решили помалкивать… И Лида ведь не разберется.
«А стыдно, надо думать, инженеру в хулиганы попадать», — вдруг прозвучало в ушах, и словно наяву перед собой Петр увидел злые сощуренные глаза старшины.
«Хулиган… это же я… Здесь, в камере, под замком… А эти другие там смеются поди…»