Он крутился по тесной камере, снова и снова переживая все подробности пирушки… «Зачем было Андрею говорить? Мотыльку этому? Есть же завком… партбюро… дирекция. — Петр подошел к окну, задумался: — А вдруг мне не поверили б… Я человек тут новый… а он столько лет работает… Кляузником бы еще стал… Не очень-то хочется… перед коллективом!..
Коллектив! Вспомнились парни из его бригады, Захарыч и Володька… Совместная работа над направляющей спиралью. Эта спираль властно завладела сознанием Петра. Она не оставляла его ни днем, ни ночью, ни в цехе, ни дома… уже две недели как преследует его всюду… И вот сейчас, здесь, в камере, пришли те же мысли… «Да. Именно так. Раскаленный прут стали послушно скользит в направляющей спирали. А если этот прут нагреть еще… если его расплавить… Если пустить поток жидкой стали в трубу, то она, проходя по ней и остывая, примет форму поперечного сечения этой трубы. Сразу из печи, проходя через специальную установку, сталь будет выдаваться в заданном профиле».
И снова в воображении Петра сталь начинает родниться с водой. Ее, сталь, можно сделать послушной. И не нужно больших усилий при прокате, если жидкую, чуть охладив, прямо из мартена вогнать ее в калибры прокатного стана…
Он подскочил к двери, дернул маленькое окошечко, врезанное в нее, обратился к сержанту:
— Слушайте…
Сержант властно прикрыл оконце.
— Ишь! Опохмелиться захотел!
— Да нет же, нет! Бумаги мне… и карандаш…
— Бумаги… — усмехнулся сержант. — Письма покаянные писать…
— Вот-вот письма, — согласился Петр. — Ну дайте мне бумаги, прошу вас.
С бешеной торопливостью он прикидывал уже в уме колонки цифр, формул, набрасывая эскизы.
Петр не заметил, как пролетел день. Потом наступил другой, третий. И когда вдруг сержант открыл двери и махнул ему рукой: «А ну, пойдем», Петр даже как бы огорчился.
— Зачем, — спросил он, нехотя отрываясь от тетради, куда вносил необходимые ему записи.
…Было двенадцать часов дня, когда Петр поднимался по лестнице к себе в квартиру. Пришедшая на перерыв Лидочка, открыла ему дверь, посмотрела на его небритое лицо, костюм, глазами ощупывая грязный, мятый воротничок, вымолвила:
— В таком виде я бы постеснялась явиться в дом.
— Лидушка… — начал было виновато Петр.
— Оставь шутовский тон. И забудь «Лидушка».
Глаза Лидочки смотрели враждебно. И оправдываться сейчас было бесполезно.
Она вскоре ушла. Вечером снова застучали в коридоре каблучки, потом она снова ушла.
Поздно ночью за окном забарабанил дождь. Лидочка вернулась домой промокшая, грустная и сразу юркнула а постель.
А Петр все сидел и сидел за своим столом, превращая беглые штрихи, нанесенные в камере, в стройные, гармонически связанные между собою узлы новой машины.
Но вот, с трудом разогнув затекшую спину, он подошел к окну. Еще взметывались порой на горных пиках водяные смерчи, мчались, неистово кружась, на город, осыпая улицы шумным потоком капель. Но небо уже светлело. Уползали к горизонту, за горную цепь, низкие тучи. Выплывали звезды. Над Чугун-горой появилась луна, заливая скалистые пики холодным серебристым светом.
Петр долго не отходил от окна, бездумно оглядывая притихшую ночную улицу. Где-то, совсем недалеко, были слышны два голоса, слитые в протяжную, немного печальную песню. Мужской, совсем еще молодой, неокрепший, тянул на низких нотах. Но, видимо, не под силу было певцу, и временами, особенно в припеве, неуверенный баритон вдруг срывался на мальчишеский дискант. А девушка вторила ему просто, от души, и эта простота невидимой певуньи умилила Петра.
«Она умнее, чем он, проще», — подумалось почему-то.
Песня смолкла. Петр постоял еще, в надежде послушать другую песню, но парень с девушкой больше не пели.
Вздохнув, отошел от окна, взял с постели подушку и лег на диван так, в чем был, не раздеваясь.
В субботу, когда Петр явился на работу, табельщица направила его к Груздеву. Тот молча ткнул ему форменный милицейский бланк, а сам, пока Петр читал неприятную для него бумагу, равнодушно смотрел в окно. Приметив краешком глаза, что Петр кончил чтение, поднял голову, спросил:
— Каково?
— Что ж, — пожал плечами Петр, — прорабатывайте, как требуют.
— Хм… — буркнул Груздев, — легче всего… Продраим с песочком… Только… Только, — повторил он, помолчав, — жаль мне тебя, черта. — И уже потеплевшим голосом, басовито, покровительственно добавил: — Ты вот что, добрая твоя душа, садись-ка сейчас, да и пиши этот самый… ну, объяснительную записку…
Он пронзил Петра властным насмешливым взглядом, спросил с издевкой:
— А, может быть, лучше собрание проведем? Расскажешь все, как было, коллектив разберется…
Подошел, хлопнул по плечу, подбодрил:
— Не тужи… Все обойдется… Зайдем к Шурыгину… Я ему все объясню…
Не опуская с плеча Петра тяжелую руку, Груздев потянулся к столу и придвинул к краю стопку бумаг.
— Чуешь, какая работка… Явно в твоем вкусе.
Небрежно откидывая страницы, бегло читал:
— «Во исполнение июльского Пленума ЦК КПСС… вам надлежит… совместно с коллективом… мероприятия по механизации и автоматизации прокатного производства…»