У распахнутой воротни замер статный, ничем не выдающий своей инвалидности, молодой воин. Все. Почти все осталось на прежних местах. Разве что, отец заменил гнилой горбыль на подсобке, что скособочилась справа у колодца. В ней и сейчас стоит старый верстак, на котором он еще мальчишкой, подтянув шорты, мастерил свой первый скворечник. Пылинки в ярко желтой полоске солнечного света кружат вальс под несмолкающий оркестр плавности воздуха и присаживаются передохнуть на поверхности полок, на металл целого склада инструментов, на удочки, сети на стене. Многие из танцующих фрейлин еще помнят его и тем мальчишкой, и бойким прыщавым юношей. Снаружи у стены аккуратной стопкой сложены листы шифера. Он вспомнил строчки из письма: "Возвращайся со щитом или на щите, сын. Как без тебя крышу-то перекрывать? С мамкой я что ли верхолазить буду?"
Неровная поленница сложена сразу за ждущими своего часа кирпичами (рано или поздно они должны были облачить дом в силикатную броню). В отличии от сына, отец никогда не заморачивался насчет габаритов каждой полешки - валил все подряд в одну кучу.
- На одинаковые деревяшки я и на заводе посмотрю! А вот тебе, зелень, к однообразию надо привыкать. Ровней держи, говорю! - подтрунивал он, глядя на сына с бензопилой.
От калитки вглубь участка, сквозь тенистый яблоневый садик с белого цвета беседкой, тянулась вытоптанная годами неторопливой сельской жизни тропка.
- ...Кольк? Мать-то где? - всплыло в памяти жирное, блестящее бисеринками пота, лицо соседки над зубцами ядовито-зеленого забора. Отец совершенно не умел подбирать благоприятные цвета.
- Заходите, теть Люд, здрасте! Она у себя. - ответствовал он.
- О-о-о, наша мадам изволит восседать в садах! - ехидничает толстуха по пути ко входу. - Кто с ней на этот раз?
- Эрих Мария Ремарк.
- Мария? С подружкой, значит, лопочет!
- Он - мужчина...
- Кто? - щеки и четыре подбородка догнали резко повернутую к юноше харю и, подобно желе, подрожав, замерли.
- Эрих. Мария. Ремарк. Писатель такой.
"Ну, до чего ж ты мерзкая тетка!" - одарил он ее самой доброжелательной улыбкой.
- Опять с мужиком? На месте Гришки, я б уже начала ревновать! - она направилась дальше. - Ленка-а-а!
- О-о-ой! - отозвалась мама и раздался характерный звук захлопывающейся книги.
- Слава Богу, вы не на его месте... - он мотнул головой, прогоняя воспоминание.
Белоснежный теремок, который Колька помогал строить, окончательный вид не принял до сих пор (и не примет теперь никогда) - мамина летняя читальная вотчина. Когда было время и желание они с отцом рисовали, а потом с усердием ювелиров выводили резаками узоры на телах перил и дощечек. Мама же (она работала в местной библиотеке), тем временем, могла просидеть посреди беседки на стульчике, аристократически выпрямив спинку, с томиком кого и чего угодно, периодически поглядывая на смешные сосредоточенные лица своих мальчиков.
На мягком травяном покрове под сенью криворуких карликов-яблонь (на фоне полувековых-то берез за забором) сгрудились столы с трусливо жмущимися к их ножкам опустошенными бутылками. Их окружали разномастные стулья и табуреты, норовящие раздавить маленький отряд численным превосходством. На пестроцветных клеенках возвышались горы грязной посуды, усеянные угольной пылью и черно-серыми ошметками гари.
Периферическое зрение выкрашивало смолью то, что было слева... он уронил взгляд на землю и подумал: "Нет! Не смотри, Коля, не смотри! Не поворачивай го..."
Глаза обреченно скользили по газону. С каждым сантиметром изумрудная трава тускнела под увеличивающимся слоем сажи. К осевшей взвеси прибавлялась мелкая угольная крошка, увеличивая фракцию по мере приближения к страстно облизанным языками пламени ребрам сруба выстоявших стен. Из-за осыпавшейся штукатурки на фундаменте выглядывала красная керамика кирпичей. Оконные рамы и наличники бугрились черными пузырями, все стекла лопнули и осыпались наружу мелкими осколками. Крыша обвалилась внутрь и лежала покореженной грудой обожженого металлолома, увенчаная посередине покосившейся башней печной трубы...
И ничто не пострадало снаружи!
Еще теплое пепелище отчего дома стало последним, что глаза зафиксировали. Смрад пожара, который втянули ноздри, навсегда застрял в центре обонятельного восприятия. Оставшиеся божественные дары: речи, слуха, осязания, вкуса - тут же атрофировались. Он не чувствовал ничего... Ни-че-го! Первозданная пустота! Абсолютный вакуум!
