- Да и х-хрен с-с-с ним! - он взял с лакированного шкафчика при входе лист газеты, сложил в несколько слоев и сунул в щель между косяком и полотном двери. Махнул рукой:
- Д-держится вроде.
Устланный крашеными листами фанеры пол сиял посередине расплывчатым бликом от единственной во всем домике лампочки. Отвратительно-болотного оттенка обои по всему периметру покрыты желтоватыми потеками от потолка до пола. Жалкое подобие тюли на окне напротив иногда колыхалось при порывах ветра. В метель тут было, мягко говоря, страшновато - стены ходуном ходили. Слева в углу орал компрессор "Орска" (тоже подарок одного из местных), рядом на столе воняла открытая с утра, так и не тронутая, банка шпрот. Он поднял упавший стул, отряхнул и напялил китель, что висел на спинке. Прошел пару шагов к буржуйке. Открыл и положил в тлеющие угольки пару полешек из импровизированного склада справа. Встал, оглянулся, и, чуть помявшись, проследовал к зеркалу.
Обросшая щетиной красная морда с усталыми глазами была обрамлена черными, пропитанными кровью, патлами. Лоб - сплошной кусок синей горной породы со вскрывшимися жилами рубедо. Ставшая красной в коричневую полоску, тельняшка стекала выправленным краем на форменные брюки. Тонкие, по локоть в крови, плети рук висят по бокам.
- Трус! - с отвращением бросил он отражению. - Не можешь даже сдохнуть достойно, слабак! Что будешь делать теперь? Травить себя? И все вокруг?
- Да... - к удивлению ответствовало оно и скосило взгляд к лавке слева. - Отметим?
Колян проследил за его глазами.
- Наливай...
С того Рождества это стало его девизом по жизни.
Отец Илия через какое-то время опустил руки (и кулаки) в попытках достучаться до Николая. Всему миру и уж тем более жителям городка тоже было все равно сколько он пьет, чем питается и где достает сырье для своего самогона.
***
На заваленном стеклотарой, ветошью и прочим хламом заднем сидении "шестерки", лежал, положив морду на передние лапы, трехцветного окраса беспородный кобель и с грустью следил за хозяином. Сегодня пса тоже целый день мучают вспышки из прошлого.
Он не помнит, как очутился в воде тогда.
Помнит, что неведомая сила несла его дальше и дальше, крутила.
Помнит, как отчаянно молотил пухлыми лапками в ледяной воде. До боли в жилах вытягивал шею, задрав нос, чтобы тот ни в коем случае не ушел под воду. Окуда-то он точно знал, что должно делать его тело.
И еще помнит, как пищал и скулил все время, пока кто-то не схватил его в охапку, сжав цепкими пальцами маленькое тельце. Он продолжал извиваться всеми окоченевшими от холода конечностями.
Потом короткое падение, глухой удар о что-то твердое и темнота. Его накрыло сверху чем-то теплым, и по всему телу пошла приятная высушивающая шкуру возня.
Тогда он вспомнил маму, ее мокрый теплый язык, ее заботливые зубки, нежно сомкнутые на загривке, вкус ее молока. И толкотню братьев и сестер по бокам. Совсем недавно они были все вместе. Что произошло?
А потом темнота исчезла. Во внезапно вспыхнувшем свете стали понемногу вырисовываться черты его спасителя. И как же он рад его видеть! Он бесподобен! Нет, пес просто должен его облизать! Что и делает, подавшись всем своим существом к небритой щеке. Он вдыхает запах его кожи и влюбляется в него сразу же. Человек отрывает сырой комок любви от лица и на вытянутой руке с презрением разглядывает его. Щенок, поджав хвост, со страхом смотрит на воду внизу. Неужели выбросит?
Нет! Лишь швыряет его на дно лодки и говорит:
- Везучий ты, псина... Мне нужен сторожевой пес, ясно? Так что, давай без этих нежностей!
С этих слов и началась его собачья жизнь во второй раз.
Холодная будка, цепь, часто пустующий желудок, ни единого ласкового прикосновения или даже слова. Будь у него другой хозяин, его молодая шерсть сияла бы на солнце, в пасти хватало бы зубов, в миске косточек и сосисок, а в повседневных играх веселью не было бы конца и края.
Но ни о каком мытье, помимо боязненного купания летом в речке и валяния в снегу зимой, он и не подозревал. Косточки иногда удавалось найти на свалке за поселком. Сосиски можно было попробовать выклянчить у сердобольных детей односельчан или добродушных старушек. Но и в том, и в другом случае можно было нарваться на неприятности с другими собаками. Сельские детишки любили его, а пес, несмотря на жестокое обращение дома, любил играть с ними, слышать их звонкий смех. Это если везло вытащить голову из ошейника на цепи и убежать за забор. Хотя, о каком везении можно говорить, если рано или поздно ему приходилось возвращаться и хорошенько огребать?
Он не мог не вернуться!
И не потому, что некуда было идти. Он любил его! Самой преданной собачьей любовью любил своего хозяина! Он спас его!
А еще у него обязательно было бы имя. Будь у него другой хозяин. Пес вздохнул и исподлобья продолжил наблюдать профиль своего человека.
***
Горячий пепел падает ему на колено, обжигает сквозь ткань пару волосков и кожу.
