Майя, хотя и более изящно, оставляла его себе примерно так же, как он ее - в гримерке. Ситуация вывернулась наизнанку, Майя наслаждалась ею, Иван смотрел на Майю и думал, что сейчас надо бы обнять. И что-то сказать, потому что молчание уж больно затянулось.
Говорить с женщинами на нежные темы он никогда не умел. Было в арсенале несколько фраз - и их вполне хватало.
- Кусочек секса? - тихо спросил Иван. Фраза была свеженькая, еще не обкатанная, и прозвучала как-то испуганно.
- Почему бы и нет? - шепотом ответила Майя.
После чего они-таки обнялись и стали целоваться.
Потом Майя пошла принять душ, а Иван разложил постель и поставил у изголовья корзиночку с апельсинами. На пол он поставил Мэгги и включил задумчивую павану Орландо Гиббонса. Свет он тоже придумал - принес лампу с рабочего стола Майи и прикрыл абажур цветастым платком.
Когда Майя пришла из ванной, Иван, стоя спиной к двери, как раз возился с этим самым платком. Он быстро повернулся, но Майя успела заметить рваные шрамы на плечах и спине.
- Что это? Кто тебя так? - даже испугалась она.
- Было дело... - туманно объяснил Иван и, во избежание расспросов, поскорее притянул ее к себе.
Они неторопливо легли и как-то очень спокойно соединились. И это было похоже на размеренную, безупречную по ритму павану, которой потчевал их Мэгги. Иван ощутил, как нарастает напряжение, и отпустил себя на свободу...
Потом он несколько мгновений пребывал в невесомости. Резко приподнявшись на локте, окинул взглядом комнату. Тело разрядилось - но азарт еще не нашел выхода! Разгулявшаяся внутри сила просилась на волю.
Тут Иван заметил апельсины.
Его как будто сдернуло с постели. Как был, схватив корзиночку, он кинулся к окну, где не рисковал задеть люстру, и стал с упоением кидать четыре, пять, шесть апельсинов, больше не было, он и корзиночку запустил в работу...
Иван не чувствовал своего тела, рук, пальцев, веса приходивших точно в ладони апельсинов. Все получалось само собой - и получалось прекрасно. Это была такая радость, что куда там до нее постельной... Он сейчас был победителем почище, чем на манеже.
- Ничего себе... - сказала Майя. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на него даже без особого удивления, просто с любопытством.
Иван расхохотался, апельсины сами по очереди влетели в подставленную корзиночку. Вот теперь все было в порядке, он получил полное удовлетворение.
- Ты что? - спросил он Майю, которая глядела как-то недовольно. Что-то не так?
- Все так, - ответила она, и Ивану почудились совсем другие слова "так мне и надо..."
Он лег, уложил Майю рядом и укутал одеялом. Она отвернулась.
Иван вздохнул, выключил лампу и Мэгги, закрыл глаза. И все. Поплыл... Растворился... Тепло и хорошо...
Майя молчала. И это его вполне устраивало.
Утро было суматошным. Майя куда-то опаздывала, у Ивана горела репетиция. Ни прощального поцелуя, ни договоренности насчет будущей встречи не получилось.
И в других городах бывали у Ивана время от времени короткие связи, без признаний и обещаний. Он относился к этому достаточно спокойно. Обычно инициативу проявляла женщина. Света, цирковая бухгалтерша из Кемерово, как-то вечером увязалась за ним в общежитие, да там и осталась. Галина, которая сломала электросамовар, была дежурной по этажу в новосибирской гостинице. Она под каким-то несложным предлогом зашла в номер к Ивану - и он не устоял.
Приезжая в очередной город, он знал, что и тут не останется без женской ласки.
И вот Иван впервые за несколько лет сам проявил инициативу которая, как известно, наказуема. И вместо того, что ему действительно требовалось - необременительной, чисто телесной связи, чтобы голова и душа оставались свободны, - он устроил себе странный подарочек...
Интересная женщина позволяет заезжему гастролеру запереть себя на ночь в гримерке. Потом вроде ведет себя, как положено обиженной женщине из приличного общества. Но в завершение сама вешается ему на шею...
Во всем этом было что-то странное, чего Иван не понимал.
Возле цирка он первым образом налетел на самого себя - и Майя исчезла из головы. Наконец прислали из Москвы давно заказанные фотоафиши, на которых он, сверкая улыбкой, в дорогой импортной куртке, жонглировал снежками на фоне зимнего леса. Вовремя додумались, ехидно прокомментировал Иван, лето на носу, а они новогодний пейзаж вывесили...
Потом он пошел к главрежу - сурово спрашивать насчет костюма. Главреж растолковал, в какую дверь театральной мастерской стучать и какого Семена Семеныча спрашивать. Иван удивился, но сдержанно поблагодарил и отправился репетировать.
Служебные помещения лежали как бы подковой вокруг манежа. Полукруглый коридор, заставленный реквизитом, обрадовал угол с широким и длинным проходом, ведущим от конюшни к форгангу. Из-за этого угла вылетел джигит Гриша и шарахнулся от Ивана.
- Слушай, дарагой, зачэм абижаишь? Какой шайтан? Я не шайтан, я Иван! - ответил Иван на кавказский лад. Гриша без всякого акцента сказал "привет" и побежал дальше.
