Аранос заговорил первым, словно потеряв терпение при виде этого спектакля.
— Это не судебное разбирательство, принц. — В самом деле? — протянул Сареван. — Я пока еще не законченный идиот. Я совершил убийство, применив силу мага. Я предал моего отца и мою империю. Я продал душу своему злейшему врагу. Теперь я стою перед вашим тайным могущественным союзом, после чего меня ждет неминуемая смерть. Вы явно не намерены отвечать на мои вопросы и не желаете удостоить меня хотя бы минутной милости, чтобы я имел основания вести себя прилично. Вы не хотите рассказать мне даже то, какие пышные поминки справите по моей знаменитой красоте.
Аранос взглянул на своих соратников. Они застыли, словно камни. Он громко вздохнул.
— Насколько мне известно, ты не совершил никаких преступлений, принц. Разве что считать преступлением желание мира.
— Жрецы могли бы поспорить с тобой. — Ты грешил не больше других людей, наделенных плотью, — сказал жрец, имя которого было окутано тайной его магии. В Эндросе его называли попросту Байраном, что означало «жрец». — Эти грехи тебе простятся, можешь не беспокоиться. Но сейчас нас заботят другие дела.
Он повелительно поднял руку. Орозия, опустив глаза, тихо подошла и остановилась позади Саревана. Ему показалось, что на ее щеках блеснули слезы, однако это вряд ли было возможно. Ее лицо застыло, словно каменное изваяние, а камни не плачут.
Он обвел взглядом весь кружок.
— Вы даруете мне право сохранить сан жреца. Так даруйте мне и вашу благосклонность. Скажите, что происходит? Я правильно понял, что это заговор?
— Именно так, — ответил Аранос. — Заговор магов. Приверженцев гильдии и тех, кто к ней не принадлежит. Заговор света и мрака. Тех, кто понимает, что война Солнцерожденного повлечет за собой одни разрушения. — И даже ты? — спросил Сареван своего деда. — Даже я. — Тон Орсана нисколько не потеплел. — Я, вырвавший жрицу у Солнечной Смерти и усыновивший ребенка, которого она родила. Уже тогда я понял, что он носит в себе зерна спасения мира и зерна его разрушения. Он действительно сын бога. Истинного бога, воплощения жизни и смерти.
Эти слова отнюдь не поразили Саревана. Он и раньше слышал их, но впервые об этом было сказано так определенно. Он выпятил упрямый подбородок, не желая сдаваться ни телом, ни разумом, и холодно произнес:
— Ты и весь твой род считали Аварьяна величайшим божеством задолго до того, как родился мой отец. Неужели теперь ты отречешься от собственных убеждений? — Нет. Не больше, чем ты сам.
— У меня вообще нет убеждений. Скорее я эгоистичен. Я не желаю быть повелителем пустыни. — А еще ты любишь его.
— Да! — вскричал Сареван с неожиданным пылом. — Я люблю отца. Я думаю, он попал в собственную ловушку. Ему известно, что он делает и что из этого выйдет, но он ничего не может изменить. В конце концов он умрет в блеске славы, попирая ногами разрушенный Асаниан. — Этого нельзя допустить.
— Конечно, нельзя. Однако теперь это случится. Он не остановится даже ради меня. — Сареван злобно дернул себя за бороду. — Возможно, все мы безумны. Если бы я достиг своей цели, то это всего лишь отсрочило бы то, чего избежать нельзя. Я люблю наследника Асаниана; я люблю его как брата. Но он не покорится мне как правителю, так же как я не покорюсь ему. Мир попросту не выдержит двух императоров, подобных нам.
— Согласен, — сказал Красный князь. — А теперь наберись терпения. Поверь мне, нам еще предстоит вернуться к твоей дилемме; но сначала выслушай меня.
Он замолчал. Молодой зхил'ари поднялся со своего места. Как и Орозия, он не смотрел на Саревана. Он принес теплое мягкое платье, которое Сареван надел с радостью, хоть и стоял близко к огню. Кроме платья Зха'дан принес стул. Сареван устроился на нем как можно удобнее и всем своим видом изобразил терпеливое ожидание. В глазах Орсана сверкнуло что-то похожее на улыбку. Спустя мгновение он сказал:
