Сареван не желал замедлять движение из-за необходимости выполнять обязанности принца. Его тело снова было покрыто узорами, он снова надел украшения, а на его голове и в бороде звякало такое количество побрякушек, что цвет волос почти невозможно было различить. Он скакал в центре своего отряда, Юлан носился где ему вздумается, и даже на оживленной дороге принца можно было узнать с большим трудом. Хирелу досталось намного больше пристальных взглядов, устремленных на его гордое лицо асанианца, на украшения, полученные им от зхил'ари, и на его связанные руки. Люди приветливо смотрели на диких варваров и плевали в желтого шпиона. А Саревана так никто и не узнал.
Несмотря на это, он не желал проверять надежность своего маскарада в харчевнях или на постоялых дворах. Этой ночью они наловили рыбы в быстром холодном ручье и раздобыли хлеба у крестьянки, направлявшейся на базар, 3ха'дан сварил похлебку из трав, зерна и мяса длинноухого кимури, пойманного Юланом, и уговорил Саревана поесть. Сидя по другую сторону костра, Хирел наблюдал за ними. Сареван был не в состоянии есть самостоятельно, он едва мог глотать. Теперь он напоминал скелет, обтянутый кожей. Когда он лежал, привалившись к седлу, лишь в его потускневших глазах еще мерцала искорка жизни. Сареван не сопротивлялся заботам своей «сиделки», потому что у него не было сил для этого.
Хирел поднялся. Сегодня его сторожевым псом был Рокан, один из близнецов с пурпурной раскраской. Зхил'ари наблюдал за ним, но не стал возражать, чтобы пленник обошел кострище.
Сареван его не видел. И не пожелал бы видеть. Хирел уселся рядом с принцем, положив на колено связанные руки. 3ха'дан взглядом разрешил ему остаться. Сареван по-прежнему лежал без движения, но даже воздух вокруг него стал ледяным.
3ха'дан опустил миску, содержимое которой почти не убавилось. Его палец коснулся повязки на плече Саревана. Она была новая, чистая и поразительно белая.
— Рана гноится, — сказал он, не понижая голоса. — Сареван скрывал это. Никому не позволял посмотреть, пока я в конце концов не заметил, что уже несколько дней он не менял повязки. Необходимо сделать прижигание, но он мне не позволит. Он скорее потеряет руку, чем согласится вытерпеть малейшую боль. Может быть, он предпочел бы даже умереть. — Всего лишь прижигание? — спросил Хирел. Он припомнил, что ему уже приходилось иметь дело с подобными ранами, когда однажды раб проколол себя шилом в конюшне. Его рука распухла, покраснела, а потом почернела, от нее шел отвратительный запах. В конце концов руку отрезали, но раб все равно умер. Хирург слишком долго медлил с операцией.
Никто не мог бы разглядеть, как разливается яд по коже, цвет которой был темнее крыльев ночи. Но кто угодно мог бы почувствовать жар этого яда. Со связанными руками Хирелу трудно было действовать ловко. Он и не пытался снять повязку. Его пальцы коснулись лишь ее краев. Кожа оказалась сухой, туго натянутой, пылающей. Все тело Саревана горело. Лихорадка не отступала.
— Если воспаление и началось, — сказал Хирел 3ха'дану, — далеко оно не распространилось.
— Может, не стоит говорить обо мне так, словно я уже умер?
Хирел постарался не вздрогнуть от неожиданности и не сказать какую-нибудь глупость. Он бросил на Саревана равнодушный взгляд и усмирил ликование в своем сердце.
— Неужели было бы лучше, если бы мы перешептывались за твоей спиной?
Темные глаза были ясны и, возможно, не столь непреклонны, как прежде.
— Мне не нравится, когда в мое плечо тычут раскаленным железом. От лечения моего отца будет намного больше пользы и намного меньше боли.
— Кажется, твой отец способен вылечить все что угодно. Если, конечно, ты до него доедешь. — Я надеюсь на это, — сказал Сареван. — Он оправдает твои ожидания, или ему придется отвечать передо мной.
Глаза Саревана широко открылись.
— Да по какому праву…
Хирел выдержал этот пылающий взгляд. — По праву долга, — уверенно сказал он, — или двойного долга. А также по законам… товарищества.
— Высоко же ты ценишь товарищество, — услыхал он полный холодной иронии голос. — А что бы ты сделал на моем месте? Сареван задумался, что само по себе уже было победой. Наконец он вздохнул. — Я нашел бы способ не давать слова. — Ты хотел получить мое слово. Но ты не уточнил, что в этом слове должна воплощаться моя честь.
Сареван опешил. Внезапно он рассмеялся и закашлялся от смеха.
— Клятва асанианца! Ну, львенок, когда я говорил барону Эбразу, что ты неисправим, я даже не подозревал, до какой степени это правда. Поклянешься ли ты снова теперь, когда мы уже почти подошли к Эндросу? На этот раз, — добавил он, — с честью.
Хирел молчал так долго, что благодушия у Саревана поубавилось. Но он уже достаточно натешил свою гордость и не мог больше сдерживать громадного и радостного облегчения при виде этого раскрашенного варвара, который смотрел на него и усмехался. Протянув руки, он сказал:
— Я даю тебе слово чести, как Высокий принц Высокому принцу, что не буду пытаться бежать до тех пор, пока не предстану перед твоим отцом в Эндросе Аварьяне.
