Вечером они ждали своей очереди выходить на арену. Оттуда доносилась музыка, аплодисменты зрителей, крики: «Браво!» Слышен был рык тигра, не очень-то радующегося тому, что укротитель лезет ему в пасть. Доносился топот и ржание лошадей, несущих седоков, выполняющих трюки на их спинах. Время от времени публика заходилась от хохота, глядя на ужимки клоунов Бима и Бома. Потом восхищённо ахала, когда силач Иван Погребной разрывал на себе цепи и жонглировал трёхпудовыми гирями. Весело хлопали послушным дрессированным собачкам Софьи Пригожиной. Подходило время выходить семье Серебряных. Они в сценических костюмах уже стояли за кулисами. На арене жонглёры складывали в стопочки тарелки, которые они крутили весь номер на длинных спицах, постепенно увеличивая их количество, и при этом ни одной не разбили.
– А сейчас гвоздь программы, новинка сезона! На арене семья акробатов Серебряных!
Публика взорвалась аплодисментами. Они ждали этого выхода, ведь ещё там, на улицах города, им обещали незабываемые впечатления именно от этого номера.
Серебряные выбежали на манеж. Они выполняли гимнастические трюки, прыгали, делали стойки друг у друга на руках. Оля с шестом в руках прошла на высоте по канату с завязанными глазами. Потом поднялась на трапеции вверх.
– А теперь внимание! Смертельный трюк! Исполняет Ольга Серебряная!
Музыка затихла. В цирке воцарилась абсолютная тишина. Оля была уже под куполом цирка. Она видела оттуда всё, как на ладони. Там, внизу, маленькая арена, на которой стояли в ожидании её отец и брат, а зрительские ряды были забиты людьми. И всё оттуда, с высоты, такое маленькое-маленькое… Оля сосредоточилась. Ей надо было сверху прыгнуть, сделать в воздухе тройное сальто и приземлиться на плечи Лёне, который, в свою очередь, стоял на плечах Савелия Фомича. И все они должны были устоять. Номер отрепетирован до автоматизма. Она сделает его без малейших отклонений. Ведь даже самая незначительная погрешность может стоить ей жизни. Оля с детства в цирке, она цирковой ребёнок, поэтому знает, чем платят за ошибки цирковые артисты, и никогда не допускает их. За годы, проведённые в цирке, она научилась работать так, чтобы не допускать оплошностей, не ставить под удар себя и своих партнёров по номеру.
Оля собралась и ринулась вниз, делая в воздухе перевороты. Но едва её руки оторвались от трапеции, как в полной тишине со зрительских рядов раздался женский вскрик. Он сразу же замолк, но этого хватило, чтобы гимнастка в полёте на какой-то миг потеряла своё душевное равновесие, свой настрой на трюк. Она почти сразу вернулась в воздухе в прежнее состояние, но произошедший сбой, выбивший её из колеи, сделал своё дело.
На земле Савелий Фомич, держащий на плечах Лёню, тоже вздрогнул от крика и покачнулся. Но не от самого возгласа, а от понимания того, чем это может кончиться для гимнастки, работающей в воздухе. Он покачнулся, и сын на его плечах тоже едва не упал. Именно в этот миг Оля должна была встать на плечи брата. Но всё разладилось в их взаимодействии. С ужасом зрители увидели, что Оля не смогла встать ему на плечи, она пронеслась мимо. Остановившимися глазами Савелий Фомич смотрел на распростёртую на манеже дочь, боясь подойти к ней и узнать, что случилось самое страшное…
Савелий Фомич сидел у постели дочери. Она лежала недвижимо и не приходила в себя. Старый циркач корил себя за то, что подверг Олю смертельной опасности. Слёзы текли по его щекам в седые усы. Он чувствовал себя виновным в том, что случилось – в самый ответственный момент он покачнулся, и она не смогла приземлиться туда, куда рассчитывала.
– Прости меня, – бормотал он, – прости дурака старого…
После ухода доктора он отправил Лёню спать, а сам остался у её постели. Но Лёня тоже не спал, как и все цирковые – все переживали о случившемся. Все ждали хоть какой-нибудь вести о том, что она очнётся, откроет глаза. Цирковые были одной семьёй, и произошедшее несчастье все ощущали как своё личное горе. Вслух никто ничего не говорил, боясь нарушить молчание, все только молча переглядывались. Цирковые дети, многие из которых уже начали работу на манеже, ловили тревожную тишину, они тоже не могли уснуть, а родители в этот раз не настаивали на этом. Была уже глубокая ночь, а никто ещё не сомкнул глаз.
Савелий Фомич дотронулся руки Оли. Она была безжизненна. Только бы осталась жива! Упасть с такой высоты, из-под купола цирка – это страшно. Он хорошо знал, что это такое: в молодости он сам сорвался с подобной высоты и едва остался жив.
