– Кто-кто?! – потянулся к нему через стол Могильщик. Он прекрасно помнил, что именно Скорцени организовывал поиски Муссолини на Санта-Маддалене. А после того, как первый диверсант рейха совершил свое похищение, постарался разузнать о нем все, что только возможно было. Однажды даже рискнул отправиться в Рим специально для того, чтобы скупить столичные газеты, в которых много писалось тогда об этой операции гауптштурмфюрера СС. И теперь не собирался скрывать, что Скорцени стал его кумиром.
– Что вас удивляет, сеньоры удачи? Да, тот самый Отто Скорцени. Начальник диверсионного отдела Главного управления имперской безопасности рейха. Иначе я попросту не стал бы втравливать вас в эту историю и не стал бы влезать в нее сам. Скорцени понимает, что, когда кончится война, без помощи итальянцев до «сокровищ фельдмаршала» ему не добраться. Ни здесь, на Корсике, ни тем более в самой Италии.
– Неужели Скорцени? – окончательно воспрял духом Могильщик.
– А кто, по-вашему, руководит операцией по расчистке подходов к сокровищам от слишком любопытствующих офицеров армии и контрразведки? Я, что ли?
– Тогда это совершенно меняет дело, Покровитель. Нужно было сразу же сказать. Я-то считал, что тот лейтенант… – он вопросительно взглянул на Пьетро, пытаясь понять, знает ли капитан «Турина» о Конченцо, однако Пореччи не дал ему договорить…
– Пьетро это не интересно. Все, что требовалось сказать, я сказал. Теперь вы понимаете, что, как только настанет время, у нас окажется достаточно и сил, и денег, чтобы закончить то, что не удалось Роммелю. Что со Скорцени я знаком давно, ты, Могильщик, знаешь.
– Можете не объяснять, Покровитель.
– Теперь главное – выжить и дождаться конца войны.
– Коза ностра по-сантамаддаленовски.
– Заговариваешься, Могильщик.
В Берлин они въезжали с той окраины, которая только вчера подверглась авианалету союзников. Еще дымились, источая трупный чад, руины; чернели обгоревшие глазницы уцелевших домов, у которых машину то и дело останавливали патрульные, требуя предъявить документы или просто заставляя двигаться в объезд, поскольку дорога завалена обломками.
– Берлин вам, конечно, представлялся не таким.
– После того что мне пришлось увидеть на бывших оккупированных территориях, он не представлялся мне никаким.
– Смело, – признал Штубер. – Однако о впечатлениях от оккупированных территорий советовал бы распространяться как можно реже. Не из страха, просто среди офицеров СС это как-то не принято. Не говоря уже об офицерах СД и гестапо.
За рулем сидел Зебольд. Берлин он знал плоховато, водителем был не из самых искусных, а потому вел их «виллис» так, словно сидел за рулем грузовика, пробивающегося по лесной просеке поближе к базе партизан. Во всяком случае, так это казалось Штуберу, которому вдруг вспомнились шпили Подольской крепости и дороги трижды проклятого им Черного леса.
Когда адъютант Скорцени ввел их в кабинет шефа, первый диверсант рейха, увлекшись, еще несколько мгновений блуждал взглядом по висевшей на стене карте. Он знал, что Курбатов, о котором немало наслышан, уже в приемной, и этот его рейд по карте был своеобразной данью мужеству русского диверсанта.
Мысленно созерцая его многокровный путь, Скорцени пытался проникнуться тем чувством, с которым командир маньчжурских легионеров должен был предстать сейчас в столице рейха перед суровой мрачноватостью здания Главного управления имперской безопасности. Состояние «самого страшного человека Европы» напоминало состояние тибетского гуру, сумевшего ввести себя в состояние блаженственного миросозерцания.
– Господин оберштурмбаннфюрер, подполковник Белой русской армии, командир группы диверсантов князь Курбатов, – нагло ворвался в этот экстаз фантазии голос Родля.
Скорцени медленно оглянулся, молча подошел к князю и, пожимая руку, всмотрелся в его исхудавшее, но все еще поразительно молодое, привлекательное лицо. А затем, вложив руки в карманы брюк, долго пошатывался на носках сапог, с любопытством ожидая, как он поведет себя.
Тем временем Курбатов держался спокойно. Они были почти одного роста и одинаковой комплекции, вот только плечи Курбатова казались более приподнятыми и мускулистыми, да и вся фигура представлялась более спортивной и могучей. Одинаковой была и выдержка этих людей, давно познавших, что такое запредельный риск, ненависть и жестокость.
– Мы – странники войны, князь. Вечные ее скитальцы. Это наша судьба. Но кто мог усомниться в том, что этот парень дойдет? – вдруг взорвался Скорцени гортанным камнедробильным рокотом, обращаясь к стоящим чуть в стороне Штуберу и Родлю, словно эти два офицера до сего дня оставались последними источниками неверия. – Кто вообще мог усомниться в этом?!
Вместо ответа Курбатов молча извлек из внутреннего кармана кителя небольшой, завернутый в прорезиненную ткань пакетик, развернул его и подал оберштурмбаннфюреру.
– Послание генерал-лейтенанта Семенова, командующего…
– Знаю. Наслышан о вашем командующем. С тех пор, когда вы оказались в поле нашего зрения, мне пришлось вплотную заняться вашей армией и вашим командующим.
