— А чем ужин может ей помешать? — из чистого упрямства решил я уточнить, отчего кицунэ решила оставить меня голодным. С её характером это могла быть маленькая месть за наши дневные полёты.
— С непривычки может вывернуть. К тому же, чем меньше ты весишь, тем проще тебе будет. Считай, что ты должен быть пуст. В идеале, нужно бы ещё и опустошить источник, но и желудок сойдёт, — обстоятельно пояснила вынужденную голодовку кицунэ. — Проверила на собственном опыте, потому и советую.
«Ты не представляешь, насколько оказалась близка к истине насчёт пустоты в резерве, желудке и всех остальных местах, даже в мыслях».
В усадьбу мы прибыли спустя полчаса. На входе нас встретила бабушка.
— Приведите себя в порядок и жду на разговор, — коротко отдала она указания и хотела уже было уйти к себе в кабинет, но Юмэ ей возразила:
— Прошу прощения, княгиня, но ближайшие полтора часа — самое подходящее время для первой тренировки с Юрием Викторовичем. Не могли бы мы посетить вас сразу после неё?
Елизавета Ольгердовна взглянула в окно на зыбкий полумрак белой ночи и хмыкнула:
— Если узнают, а твои узнают, что ты обучала… По хвосту тебя не погладят. Ну да если и правда собралась учить, то мешать не стану.
Княгиня удалилась к себе, хитро улыбаясь, но это видел лишь я.
Алевтина, жена Прохора, тут же вынырнула откуда-то из служебных помещений и увела Юмэ показывать её покои. Как временной воспитаннице княгини, кицунэ выделили пару комнат на господском этаже, ближе в лестнице, а не к княжеским покоям.
Я же отправился к себе. Константин Платонович, увидев состояние моего костюма, пришёл в замешательство. Тот был опалён, порван и усыпан сосновыми иглами.
— Ваше Сиятельство, вы никак с войны вернулись, может, княжну Эльзу или доктора Лемонса вызвать, чтобы вас осмотрели?
— Не стоит, — поблагодарил я камердинера. — У них тоже сегодня был сложный день. А я жив-здоров. Остальное до свадьбы заживёт.
— Ужин подать к вам в покои или спуститесь в столовую? — участливо уточнил камердинер.
— У меня душ и учебное голодание в ближайшие полтора часа по плану, — улыбнулся я и отправился смывать с себя пот, гарь и лесные дары.
Через пятнадцать минут я вышел из душа чистым с едва ли не скрипящей кожей, чтобы застать у себя в спальне кицунэ, расставляющую по углам курильницы. В центре спальни самым обычным мелом был поставлен крестик.
— Присаживайся сюда в позу для медитаций. Расслабься и слушай.
Дым от курильниц стелился по полу, обвиваясь вокруг моих ног, как живая лента. Я сидел в позе «полулотоса» в простых холщовых штанах и рубахе. Передо мной Кицунэ растянулась с кошачьей грацией на ворохе летних одеял, её локти опирались на подушку из шёлковой парчи, а кончик пушистого хвоста игриво подрагивал у меня под носом, заставляя чихать. Я сдерживался изо всех сил.
— Сегодня, — её голос прозвучал как шорох шёлкового кимоно по полу, — ты научишься быть дырой в реальности.
Она щёлкнула длинными ногтями, покрытыми золотистым лаком, и в воздухе вспыхнули тысячи пылинок, закружившись в медленном танце. Я невольно потянулся к ним пальцами, но она резко ударила меня веером по запястью.
— Невидимость — это не прозрачность, — её горячая ладонь легла мне на лоб, заставляя откинуть голову назад. Длинный ноготь осторожно провёл по веку, заставляя его дрогнуть. — Это вежливая просьба к миру… сделать вид, что тебя нет.
— Как?
Её губы растянулись в улыбке, обнажая острые клыки. Хвост с вишнёвой шерстью и белой кисточкой на конце обвил моё запястье, и я почувствовал лёгкое покалывание — будто сотня крошечных иголочек впивается в кожу.
— Разбей реальность на три слоя.
Она провела ладонью по воздуху, и пыльца собралась в три прозрачных сферы, которые замерли перед моим лицом. Я непроизвольно скосил глаза, пытаясь сосредоточиться сразу на всех.
— Глаза видят. Но глаза лгут, — она лёгким движением подбородка указала на левую сферу, и та дрогнула, как поверхность воды. — Ум анализирует. Но ум ленив, — средняя сфера потемнела, наполнившись дымкой. — Душа чувствует. Но душа… — её веки медленно опустились, а пальцы сложились в загадочную фигуру, — предпочитает не замечать лишнего.
В мою раскрытую ладонь с высоты упал гладкий речной камень, заставив вздрогнуть. Он был неожиданно холодным и влажным, будто только что вытащен из ручья.
— Сожми, — прошептала она, и её дыхание пахнуло жасмином и чем-то металлическим.
Я стиснул пальцы до хруста, чувствуя, как камень впивается в кожу.
— Не так! — она снова легко ударила меня веером по запястью, и боль резко пронзила руку. — Ты не кузнец, чтобы давить. Ты… соблазнитель. Сожми, как сжал бы нежный девичий сосок.
Её длинные пальцы с неожиданной нежностью обхватили мою руку, заставляя разжать кулак. Её ноготь провёл по моей ладони, оставляя горячий след.
— Чувствуешь? — её губы почти коснулись моего уха. — Ты не заставляешь его исчезнуть. Ты убеждаешь мир, что он… не стоит внимания.
— Тогда сравнение неуместно, — хмыкнул я.
— Не отвлекайся! — прервала меня кицунэ, вдруг став настоящей наставницей.
