Я попробовал снова. Расслабил руку, представив, как камень становится фоновым шумом, пылинкой в луче света, чем-то… незначительным. Мои пальцы дрожали от напряжения, но постепенно камень стал казаться легче.
Камень дрогнул. На секунду — стал размытым, как плохо отпечатавшееся воспоминание.
— Лучше, — кицунэ кивнула, и её хвост зашевелился, как живое существо. Он прикоснулся к моему виску, и я почувствовал странную пустоту в голове. — Теперь — себя.
Она ленивым движением погасила все свечи, кроме одной, которая продолжала трепетать, отбрасывая дрожащие тени на стены. Внезапно стало очень тихо — даже моё дыхание казалось слишком громким.
— Огонь видит правду. Обмани его.
Я встал, чувствуя, как затекшие ноги пронзают иголки. Остановился в углу, где сходились тени, стараясь слиться с тёмной деревянной панелью.
— Дыши… — её голос звучал уже откуда-то сверху, — как ветер. Не «вдох-выдох», а… шёпот между листьев.
Я пытался. Грудь вздымалась неестественно медленно, а кончики пальцев начали покалывать от недостатка воздуха. Свеча мерцала, будто колебалась — видеть или нет.
— Теперь… найди слепое пятно комнаты.
— Какое… — я прошептал, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.
— То, куда взгляд не хочет падать! — она зашипела, и внезапно её глаза вспыхнули в темноте багровым светом.
Я зажмурился, затем снова открыл глаза. В углу за старым лакированным шкафом темнота казалась гуще, насыщеннее — будто там начинался другой мир.
— И… предложи.
Я предложил миру идею: я — это тень. Не больше.
Пламя свечи замерло.
Я шагнул вперёд, чувствуя, как пол скрипит под моим весом.
Оно не дрогнуло.
— Ха! — её смех звенел, как разбитый фарфор. Хвост взметнулся вверх, поднимая полы кимоно причудливым веером. — Ты почти… пустота.
«Мы и есть Пустота!» — отозвался внутри умиротворённый внутренний голос, до того требовавший жрать.
Резкий хлопок в ладоши — и дверь приоткрылась с жалобным скрипом. В проёме замерла княгиня, потирая виски длинными тонкими пальцами, унизанными перстнями.
— Спрячься. Сейчас же, — скомандовала Юмэ.
Я прижался к стене, стараясь расплющиться, как вторые обои, представляя тело как предмет мебели. Моя щека прилипла к холодной деревянной панели. Шёпотом, губами, которые почти не шевелились произнёс: «Я — трещина в штукатурке», скармливая ложь разуму. А после выдохнул страх, как во время тренировок с магией кошмаров, но не желая причинить вред бабушке, рассеял его в пространстве. Из груди послушно ушло что-то тёплое и липкое.
Бабушка прошла в сантиметре. Её запястье почти задело моё — я почувствовал тепло её тела на своей коже.
Елизавета Ольгердовна оглянулась, и её взгляд скользнул по комнате, отметил потухшие курильницы и без задержки прошёл сквозь меня.
— Похоже, ушли в сад, — произнесла она и развернувшись на каблуках стремительно покинула мою спальню.
— Она… — я начал, но холодный палец кицунэ прижался к моим губам.
— Она теперь уверена, что мы в саду у озера, — кицунэ лизнула губы кончиком языка, и я увидел, что он неестественно длинный и розовый. — Ты подсунул ей эту мысль.
Она встала, и вдруг… начала таять, как утренний туман. Её контуры стали размытыми, а хвост растворился в воздухе вместе с ушками.
— Запомни: лучшая невидимость — когда люди сами придумывают, почему тебя нет.
Её иллюзорный хвост нежно махнул мне в лицо, оставляя на щеке ощущение шёлка и покалывание статического электричества.
— Завтра… будем тренироваться.
Кицунэ исчезла для человеческого взгляда, но я заметил радужную невесомую плёнку конструкта, когда Юмэ покидала бесшумно мою спальню. Ни единая половица не скрипнула у неё под ногами. На память об уроке остался только запах гардении… и странное чувство, будто меня и не было в этой комнате.
Я посмотрел на камень, всё ещё зажатый в моей ладони. Он был мокрым — от моего пота. Но оно того стоило. Бабушка… так и не увидела меня.
Мои пальцы разжались, и камень с глухим стуком упал на пол, тут же исчезнув белым дымом развеянной иллюзии.
Бледное июньское солнце висело низко над горизонтом, но ледяной ветер с Кунаширского пролива резал кожу, как зимней порой. Казаки-оборотни почувствовали неладное ещё до того, как увидели опасность. Воздух звенел, будто натянутая струна, а вода в проливе стояла неестественно гладкой, будто застывшее стекло.
А потом лёд пошел. В середине июня.
Не просто наст, а толстые, сизые пласты, нарастающие с бешеной скоростью, расползаясь от кунаширского берега. И по этому льду шли они.
Ёкаи.
— Тьху! — сплюнул казачий старшина. — Мерзость какая! Даже нормальных химер не навострились за два десятка лет создавать. То ли дело у Угаровых бывали…
