«Хозяева тебе шею намылят без результата, — озлобленно подумала про себя Линда, — хотят жить вечно, — тут же пронеслось в голове, — и ведь никуда не денешься… Но вопрос только в том, оставят ли нас в живых? И почему только мы посвящены в эту тайну? Хотят обойтись малой кровью, убить, сказав, что нас поглотили пески Сахары, к примеру; будет странно, если погибнет вся экспедиция, слишком много, а смерть двух человек — самое то для отвода глаз, разумеется, назначат расследование, но я уверена, что его спустят на тормозах, для влиятельных людей из комитета это не составит труда, и козырей у меня нет, кроме зыбкой привязанности барона, который доверяет мне».
Мрачные мысли в голове роились беспорядочной кутерьмой. Кассиль, похоже, думал о том же. У них не было выбора, или он был и крылся где-то рядом, в том, что они пока не могли уловить сознанием, возможно, он как раз и состоял в подписании соглашения.
Барон настойчиво подвинул бумаги, уже подготовленные его юристами, к краю стола и дал ручки, проследил за тем, как оба подчинённых после продолжительного ознакомления со стандартным текстом подписали контракт.
Скрепив договорённости пожатием рук, коллеги простились. Предвосхищая действия барона, под его рассвирепевшим взглядом Линда твёрдо произнесла:
— Кассиль проводит меня, доброй ночи, Фредерик.
Тот лишь кивнул, и двое выскользнули из его шатра, почти одновременно облегчённо вздыхая.
Молча, не говоря ни слова, в глубокой задумчивости биолог провёл Линду до её палатки и, немного помолчав, серьёзно произнёс:
— Надо выспаться, — помедлив, колеблясь и сильно бледнея, — нас ведь не оставят в живых, Линда… — и это не звучало как вопрос.
Девушка сглотнула, и ей в лицо неожиданно ударила струя ночного пустынного ветра, проскальзывая вниз, пробирая холодом через одеяло. Она задрожала и поспешила успокоить коллегу:
— Мы живём во времена демократии.
Тот хмыкнул и двусмысленно произнёс:
— Времена всегда одинаковые.
Он кивнул ей, рассеянно пожал руку и удалился прочь. А девушка ещё долго не уходила, даже когда след мужчины простыл, в мыслях продолжала навязчиво звучать его фраза, произнесённая с вящей безысходностью: «Времена всегда одинаковые».
Храм Анубиса. Закат славы Инпу.
Ночь выдалась удушающе жаркой. С пустыни волнами с разной периодичностью прибывал горячий воздух, внося в приготовления к празднеству какую-то истошную ноту. Все выглядели вымотанными, несмотря на радостную атмосферу, царящую в главном зале ритуалов храма Анубиса.
К горячему воздуху с Сахары добавился аромат от многочисленных раскалённых жертвенников с тлеющими в них благовониями. Медные пластины музыкальных инструментов издавали странный, словно бы жалобный звук, но сами исполнители улыбались. Так плакала пустыня по ночам, забираясь под тёмное звёздное небо, словно под уютное одеяло, успокаиваясь лишь на время, тяжело вздыхая и ворочаясь сыпучими барханами. По ночам она могла отдохнуть, зализать на время свои раны для того, чтобы днём вновь проснуться под палящими лучами безжалостного солнца — ослепительного в своём великолепии диска Всемогущего Ра.
Колонны помещения были затянуты тяжёлыми красными тканями, а пол усеян ярко пахнущими, даже кружащими голову травами и цветами. Ароматы от благовоний и растений смешались в поистине дьявольский коктейль. Тяжёлые, они опускались и тянулись по полу. Как раз туда, где сидели девочки. Жрец видел, как глаза некоторых девушек подёрнулись лёгкой пеленой дурмана. Впрочем, мужчина знал, что это не нанесёт им никакого вреда, кроме небольшой головной боли утром.
На возвышении, там, где обычно служил Камазу, возле стены с растянутой на ней шкурой леопарда стоял золотой трон правителя Египетских земель, сына бога Ра. С левой стороны слабо колыхалась завеса. Только вряд ли Инпу посетит их. Ведь сегодняшний ритуал не в его честь. Сегодня хвалу будут возносить живому человеку, богохульнику. Фараону, забывшему своё обещание, как только он понял, что возможно стать подобным богам, возможно стать самим богом. Живым, с реальной властью, благословлённым или обречённым жить вскорости и по окончании мистерий вечность.
Камазу поджал губы. Оттого, что был бессилен что-либо изменить, оттого, что голосу разума никто не внял. Оттого, что ближайшее окружение фараона не решилось ни на какие действия для того, чтобы остановить своего правителя, донести что-то. Но и жреца, который ясно выражал свои мысли о запретности действий фараона и был явно против того, что происходило и происходит, никто не трогал. Его не убрали с церемоний, напротив, он, как и прежде, как и положено жрецу, возглавлял их. Жизнь храма была восстановлена, служители культа так же работали, не покладая рук, девочки чувствовали себя в безопасности, а вот Камазу…
