Жуазель полностью

Старинный северный лес первобытного вида, под глубоким небом, покрытым звездами. — Посредине сидит весьма старый священник, закутанный в широкий черный плащ. Бюст и голова, слегка откинутые назад и смертельно неподвижные, упираются в ствол громадного дуплистого дуба. Лицо страшно бледное, прозрачно, как воск, с полураскрытыми синими губами. Немые застывшие глаза уже не смотрят по сию — видимую — сторону вечности; они словно налились кровью от горьких, незабываемых страданий и слез. Волосы суровой белизны падают прямыми и резкими прядями на лицо, которое светлее и неподвижнее всего окружающего в этом чутком безмолвии угрюмого леса. Исхудалые руки соединены на коленях. — Справа шесть слепых стариков сидят на камнях, пнях и мертвых листьях. — Слева, отделенные от стариков деревом с обнаженными корнями и обломками скалы, сидят лицом к ним шесть женщин, также слепые. Три из них молятся и шепчут без перерыва жалобным глухим голосом. Четвертая необычайно стара. Пятая в позе, свидетельствующей о немом помешательстве, держит на коленях маленькое спящее дитя. Шестая странно молода, — распущенные волосы покрывают весь стан. Женщины, как и старики, носят простую одежду, мрачную и однообразную. Почти все сидят, положив локти на колени и закрыв лицо руками; они давно отвыкли от ненужных жестов и не поворачивают голов на смутные беспокойные звуки, доносящиеся с острова. Их покрывают своими верными тенями высокие кладбищенские деревья — тисовые, кипарисы, плакучие ивы. Недалеко от священника в темноте цветет клумба продолговатых асфоделей. На сцене чрезвычайно темно, несмотря на лунный свет, который там и сям пытается прогнать на минуту сумрак ветвей.