«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.
Копия нар. ком. воен. – мор. флота.
22 июня 194 года в 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налёты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке.
Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.
В связи с неслыханным по наглости нападением на Советский Союз приказываю:
1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. До особого распоряжения наземным войскам границу не переходить.
2. Разведывательной и боевой авиации установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск. Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск. Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100–150 км. Разбомбить Кенигсберг и Мемель. На территории Финляндии и Румынии до особых указаний налётов не делать.
Тимошенко
Жуков
Маленков
№ 2
22.6.41 г. 7.15»[80].
Приказ, направленный в войска в 7.15 22 июня 1941 г.
[РГАСПИ]
И вторая директива тоже опоздала. Значительная часть боевых машин и материальная часть авиаполков оказалась уничтоженной на аэродромах.
В тот же день в 12 часов по Всесоюзному радио от имени правительства СССР выступил Молотов, и вся страна услышала: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». В выступлении Молотова прозвучало давно известное русскому сознанию историческое сочетание слов, уже омытое кровью поражений и побед, – «Отечественная война». Авторство основных и самых эмоциональных фрагментов речи Молотова приписывают Сталину.
Молотов впоследствии рассказывал Владимиру Карпову: «После моего выступления на радио, когда я вернулся в кабинет Сталина, он сказал мне: «Вот видишь, как хорошо получилось, правильно, что выступал сегодня ты. Я звонил сейчас командующим фронтами, они даже не знают точной обстановки, поэтому мне просто нельзя было сегодня выступать, будет ещё время и повод, и мне придётся выступать не раз. А эти наши командующие там, впереди, видно, растерялись… Просто удивительно, что такие крупные военачальники – и вдруг растерялись, не знают, что им делать. У них есть свои определённые обязанности, и они должны их выполнять, не дожидаясь каких-то наших распоряжений. Даже если бы не было никаких наших директив, всё равно они должны были бы сами отражать врага, на то они и армия».
Понял, понял диктатор, что напрасно бил по головам своих генералов и маршалов: не провоцировать, не провоцировать, не провоцировать… Понял, что выбил таким образом всю инициативу и самостоятельность.
Ещё один свидетель (?) кремлёвских событий тех дней, Хрущёв, рассказывал, что в первый день войны Сталин растерялся и чуть ли не впал в прострацию, что уехал из Кремля и делами не занимался, что якобы именно он, Хрущёв, с некоторыми членами Политбюро привёз его с дачи на службу управлять делами войны… Ну что тут сказать? Ложь, которая в «исследованиях» некоторой части наших «историков» обросла ещё пущей ложью.
В завершение этой главы необходимо сказать, что в тот день 22 июня было сделано ещё одно обращение к народу.
