Журавль среди волков полностью

Мы взяли плетёные корзины и тяпки с короткими ручками и отправились вверх по холму, поросшему деревьями. Голова у меня кружилась, я тяжело дышала, а Юль весело шагала, распевая во весь голос народную песню. Мы добрались до места и принялись за работу. Юль продолжала петь, пока мы сдирали кору с деревьев и выкапывали корни полыни.

– Для чего это? – спросила я.

– Чхогын мокпи, – ответила Юль, что означало «корни и кора». – Наша грубая и жалкая пища. Она едва поддерживает жизнь, но ячменя в запасах почти не осталось, а новый ещё не поспел.

Острая тяпка вонзилась в землю, и комья разлетелись в стороны. Я выдернула жёсткий корень и увидела, что под ногти забилась грязь.

– Обычно я готовлю из того, что предлагают путники в обмен на проживание, – стала рассказывать Юль, вытирая пот со лба. На коже остались коричневые полосы. – Но дорогу перекрыли из-за охотничьих угодий, и теперь здесь мало кто ходит. Да и нет ни у кого чем торговаться. Налоги слишком высоки, у людей ничего не остаётся. Рисовые поля ван забрал себе, и народ больше не может ими пользоваться. Мы пробовали собирать дикие травы, но ван услышал об их питательных свойствах и лишил нас даже этого. Вот и приходится обходиться горькими дарами земли, пока не пополним запасы ячменя.

Она бросила пучок ярко-зелёной травы в корзину и вздохнула.

– От них болит и засоряется желудок.

– Зато мы не умрём, – прошептала я.

Работа была тяжёлая, и плечи у меня отчаянно ныли. Всё же я трудилась, не отрываясь ни на секунду, поскольку мучительный труд позволял хоть ненадолго забыть о пустом взгляде сестры. Однако другие воспоминания нагнали меня, схватили в свои лапы и утащили далеко в прошлое.

Мне четыре, я вдыхаю яркие лучи солнца, а Суён раскачивает меня на качелях, привязанных к крепкой ветви дерева. Наш звонкий смех пронизывает летний воздух.

Мне десять, и мы с сестрой отдаляемся друг от друга, но она всегда оставляет для меня последнее медовое печенье.

Мне пятнадцать, и сестра зажимает мои уши ладонями, чтобы я не слышала крики родителей.

Несколько месяцев назад мне исполнилось семнадцать. Все дни я проводила дома за вышивкой и жалобами на то, что в деревне нет достойных женихов. У меня даже не было сомнений, что брак – единственный способ исправить наше положение. Я постоянно обрабатывала ногти пастой из мятых цветов бальзамина и наотрез отказывалась марать руки тяжёлой работой. Мне следовало помогать сестре стирать наше окровавленное нижнее бельё каждый месяц, но и от этой обязанности я увиливала. Дрожащая и замёрзшая, она возвращалась с улицы, где вешала чистое бельё сушиться, чтобы затем снять его ещё до рассвета…

От одних воспоминаний мне хотелось содрать с себя кожу.

Я взглянула на Юль. Без парика и алой краски на губах, без толстого слоя пудры на лице она выглядела совершенно иначе. Уже не пожирающей печень лисой кумихо, а девушкой моего возраста, с которой я вполне могла подружиться.

– У тебя есть братья или сёстры? – спросила я.

– Был младший брат, – ответила она, не отвлекаясь от работы. – Всего на год младше меня.

Был.

– Мы жили в той части провинции Кёнгидо, где теперь охотничьи угодья.

– Значит, вас оттуда прогнали?

– Да, но мне перешла гостиница моей тёти, и я думала, что худшее позади… Однако это вечное заблуждение, правда? – произнесла Юль столь жизнерадостно, что мне стало не по себе. – На тех землях осталась могила нашей мамы, и брат вернулся туда, чтобы достать кости и похоронить рядом с нашим новым домом. Но обратно он уже не пришёл. Как и мой отец, который отправился его искать. Скорее всего, их обоих поймали и казнили.

Она вонзила в землю тяпку, в этот момент похожую на смертельное оружие, и издала сухой смешок.

– По крайней мере, больше никто мне не докучает. Они всё уговаривали меня выйти замуж, аж уши от них болели.

Юль улыбалась, но голос у неё дрожал.

– Каждое утро, помахивая палочками для еды, говорили… говорили, что не хотят, чтобы я осталась в мире совсем одна. Но я не одна. Со мной всегда кто-то есть. У меня гостиница. Дядя Вонсик.

Я молча наблюдала за ней, наполняя свою корзину. Её улыбка выглядела уже не такой яркой, а скорее натянутой и поблекшей.

– Эй!

Она легонько меня толкнула и, когда я оглянулась, показала сорванный цветок.

– Это жимолость. Можно выпить её нектар, вот так.

Юль приложила жёлтый бутон к губам и всосала его соки. Раньше я бы отмахнулась от цветка, полная отвращения, но меня терзал голод, и вся еда, что ждала меня в будущем, обещала быть горькой. Я сорвала жимолость и последовала примеру Юль. По языку расплылся сладкий цветочный вкус, и на сердце стало чуть легче.

– Я в детстве ими лакомилась, – сказала Юль. – Мы с братом всё лето собирали цветы жимолости и каждый день пили их нектар, чтобы утолить голод.

У моих ног лежало уже около дюжины цветков, и я потянулась за следующим, облизнув губы.

– Порой, – сказала Юль, срывая ещё парочку и бросая в мою корзину, – сладость радует душу.